Алексей Синицын - Самоучитель Игры

– Теперь Вы понимаете моё разочарование тем, что я увидел?! – драматически воскликнул инспектор. – Вы просто обязаны извинить мою несдержанность.

– Да нет, это как раз я был несдержан и совершенно неделикатен со своей глупой болтовнёй! И не возражайте! Я знаю, мистер Кроуз, за мной водится такой грешок, – расчувствовался в ответ коммивояжер.

Дав ему вполне выговориться, Джозеф Кроуз решил, что можно спросить о главном.

– Скажите, Лемюэль, я ведь ничего не понимаю в этой «китайской грамоте», почему, как Вы думаете, девушка не стала переводить рукопись последовательно, с самого начала, сославшись на некие непонятные трудности построения текста. Более того, она сказала, что записки Ся Бо каким-то образом хитроумно зашифрованы. Это, в самом деле, так?

– Неужели? – теперь настала очередь Смита выказать своё удивление. – Я ведь просмотрел рукопись только весьма бегло, а Вы, в свою очередь, мистер Кроуз, предоставили мне для перевода лишь небольшой её фрагмент. Признаться, я ничего такого не заметил, – коммивояжёр немного помялся, – однако чтобы высказаться по этому поводу более определённо, мне нужно ознакомиться с записками Патриарха Тлаху целиком.

– О да, конечно! Я понимаю Вас, – подытожил Кроуз, поднимаясь с персидского дивана. – Давайте поступим так: рукопись будет находиться полностью в Вашем распоряжении, а Вы попытайтесь перевести её сначала и до конца, забыв всё, о чём я Вам только что здесь говорил.

– Великолепно! Только так я, возможно, смогу помочь Вам, мистер Кроуз! И, кроме того, как Вы совершенно справедливо заметили ранее, может быть, смогу узнать и кое-что для себя полезное о замыслах и намерениях Патриарха Тлаху.

– Джозеф, я же говорил, называйте меня просто Джозефом…

Инспектора несколько насторожила такая подчёркнутая высокопарность и удивительная покладистость своего нового переводчика, но он решил пока не придавать этому большого значения. «Служба в полиции сделала меня излишне подозрительным ко всяким мелочам, – думал Кроуз, угощая коммивояжера крепким индийским чаем с молоком. – Что тут удивительного? Я продемонстрировал ему своё доверие, открывшись в своих сомнениях по поводу переводов Ляо. В конце-концов, он это оценил – любопытный и немного восторженный чудак».

За последнюю неделю, прошедшую со дня смерти девушки-переводчицы, Джозеф Кроуз потерял много сил. Постоянное умственное напряжение, возникающее и отбрасываемое, только для того, чтобы возникнуть, вновь подозрения, загадки, не дающие покоя, всё пребывающие необъяснимые факты и новые подробности, а, в довершение ко всему, плохой сон – сделали своё дело. Он похудел и постарел на несколько лет. Так ему, во всяком случае, казалось, когда он рассматривал своё кое-как выбритое лицо с тёмными кругами вокруг глаз и заострившимся хищным носом в старинное зеркало, обрамлённое литыми бронзовыми завитушками. В какие-то мгновения инспектору даже мерещилось, что в зеркале он видит не себя, а своего отца, которому за последнюю неделю стало заметно хуже. Эти морочные видения явно не предвещали ничего хорошего, а только ещё больше расстраивали нервы и угнетали ещё недавно молодое и крепкое тело.

Смит с головой погрузился в рукопись Ся Бо. Он оставил свои вечерние прогулки и даже перестал валяться на так полюбившимся ему персидском диване, целыми днями проводя за письменным столом, морща лоб, почёсываясь, чему-то удивляясь и быстро делая какие-то пометки. Кроуз старался не мешать ему, ни о чём не спрашивал, да и тревога за здоровье отца уводила его мысли в сторону от Самоучителя, пока о нём не заговорил сам Кроуз-старший.

– Джозеф, сын мой, – (последние дни он почти не вставал с постели), – знаешь, о чём я сейчас думаю?

– О чём, отец? – он бережно наложил свою ладонь на сухую, пожелтевшую отцовскую руку.

– Я думаю о том, что жизнь не дала мне шансов быть счастливым, так, как я себе это представлял, глупец, – старик то ли хохотнул, то ли прерывисто всхлипнул. – Однако же именно теперь, когда она постепенно покидает меня, я счастлив, – Эдвард Кроуз зажмурился, и по его пергаментным щекам потекли слёзы.

– Отец, отец, что ты!

– За меня не беспокойся, – поторопился он успокоить сына, пожимая его запястье, – это совершенно ни к чему. Лучше выслушай меня. Ты помнишь, что сказал нашему Лемюэлю наставник монастыря Тяо Бон, когда благословлял его в путь?

Джозеф Кроуз прекрасно помнил слова наставника, тем более, он лично рассказал о них Кроузу-старшему, не присутствовавшему при его разговоре со Смитом. Но ему показалось очень странным и удивительным, что отец назвал коммивояжера «нашим Лемюэлем». И теперь он так и этак, с разных сторон рассматривал услышанное, диковинное словосочетание.