Я нашел Дона и заставил его сесть со мной в машину. Мы отъехали от олимпийской деревни и остановились на обочине. Нас никто не мог услышать. Я спросил: "Дон, чем ты меня снабжал эти годы? Что за пилюли ты мне давал?" Он попытался взять надо мной верх, но я вытащил гаечный ключ и пообещал размозжить ему голову. Дон понял, что я не шучу. Он признался, что пилюли были экспериментальными, их предложил ему мистер Префонтейн, твой отец, Джейн. Твой отец! Дон умолял молчать. Говорил, что еще не все потеряно и меня вылечат. Обещал четверть миллиона за молчание, потому что "таблетки Крэнстона" уже лежали на складах. "Ты проплывешь завтра и станешь великим Крэнстоном! - юлил Дон. - Обещаю тебе, что ты проплывешь так, как никто и никогда! А потом сойдешь с арены. Мистер Префонтейн предоставит тебе лучших врачей, и ты будешь здоров!" Тогда я и понял окончательно, что обречен...
"Ты согласен, согласен?" - пытал он меня. Я сказал "да".
Я высадил Маккинли у олимпийской деревни. Я знал, что буду делать дальше. Прощай, Джейн!
Встречусь с твоим отцом и скажу ему, что думаю о таких, как он.
Отправляю этот дневник тебе, Джейн. Хочу, чтобы ты поняла меня.
Если со мной что-то случится, разыщи моего друга журналиста Олега Романько в пресс-центре Игр и скажи ему, пусть он не думает обо мне плохо. Я искренне любил спорт!"
Остальное я узнал от сержанта Лавуазье: как Крэнстон встретился с отцом Джейн, мистером Префонтейном, как попытался застрелить его, и как его придушили телохранители миллионера, и как они же инсценировали катастрофу...
...Когда бесконечно огромный олимпийский стадион погрузился на мгновение во тьму, в разных концах его в руках людей, пришедших попрощаться с олимпиадой, засветились десятки тысяч искусственных свечей, и все преобразилось вокруг, и тишина, очищенность чувств и мыслей родили в сердце ощущение единой человеческой семьи. Я подумал, как нужен в нашем разобщенном мире вот такой миг просветления, чтобы оглянулись люди вокруг себя и увидели: прекрасен человек и прекрасна жизнь!