Вилмош Кондор - Будапештский нуар

– Во-первых, это дело не поручено моей группе, потому что в противном случае я бы знал. Во-вторых, даже если и было поручено, я бы все равно сейчас им не занимался, потому что, если вы не заметили, сегодня, в субботу, мы хороним премьер-министра. Так что до вечера я буду занят исключительно этим, если, конечно, коммунисты вдруг не взорвут Цепной мост.

– А они хотят это сделать?

– Мне некогда, – отмахнулся Геллерт, развернулся и направился к двери, ведущей в Охотничий зал. Гордон хотел было спросить, откуда в ящике стола взялась фотография девушки, найденной мертвой, но что-то его остановило. Детектив открыл дверь, и в зале мгновенно наступила тишина. Репортер достал записную книжку и отправился на поиски организаторов похорон.

После посещения Парламента Жигмонд пошел прямиком к Кристине. На Октогоне он посмотрел на часы. Время еще есть, можно не ехать на метро. Гордон любил гулять по вечернему проспекту Андраши. Тем более что сегодняшний вечер был особенным, ведь на улице не было ни души. Мужчина поднял воротник и пошел по вымершему проспекту, прогуливаясь под сбрасывающими листву деревьями. На улице Сив он повернул направо, его шаги разносились эхом между серыми домами. Какая-то парочка обнималась в подворотне, но, увидев Гордона, они разбежались в разные стороны. На углу улицы дворник разгребал лопатой уголь. Жигмонд ему кивнул, а тот вытер пот с почерневшего лица.

Площадь Лёвёлде совершенно опустела, в домах едва наблюдались признаки жизни: кое-где в окнах мерцал свет. Ветер не колыхал кроны деревьев. Прилавки стояли пустыми, мусор вынесли, а бродячие собаки и бездомные кошки подъели все, что оставили торговцы.

Кристина жила на противоположной стороне площади, на четвертом этаже. Ворота еще были открыты, обычно дворник закрывал их после восьми. Гордон пешком поднялся на четвертый этаж, в пролете повернул направо и пошел к самой последней двери. Во внутреннем дворике царила тишина, вместо привычного галдежа детворы слышался ленивый щебет двух воробьев, «спорящих» на увядающем сумахе.

Кристина открыла дверь, уже готовая к выходу. Ей всегда удавалось найти идеальный баланс в одежде, благодаря которому она выглядела элегантно, и, что не менее важно, ей удавалось хорошо одеть Гордона, для которого мода сводилась лишь к тому, что летом нужно носить тонкое пальто, а зимой – что-нибудь потеплее. Кристина встретила его в эффектном наряде, из-под юбки на мгновение показалась щиколотка. Девушка надела пиджак поверх блузки бледно-серого цвета, верхняя пуговица которой была расстегнута. Кристина никогда не красилась, сейчас тоже не стала этого делать. Она еще не сняла очки, которые в общественных местах никогда не носила. Говорила, что выглядит в них старше, на что Гордон уже давно привык не обращать внимания.

– Дорогая моя, я видел тридцатилетних женщин, и уж поверьте, вы выглядите моложе их лет на пять, – сказал Гордон Кристине вскоре после их знакомства.

– Меня не интересует, сколько женщин вы видели, Жигмонд, – ответила она, – избавьте меня от подробностей. Вы же сами сказали, что с этого момента в вашей жизни только одна женщина.

Гордон готов был это подтвердить, но знал, что в этом нет никакой необходимости.

Кристина надела милую шляпку на свои вьющиеся каштановые волосы до плеч, за что Гордон был искренне ей благодарен, поскольку он не выносил броские и вычурные шляпы с широкими полями.

– Ну? – спросила Кристина, когда они вошли в гостиную.

– Что ну? – переспросил Гордон.

– Вы забыли?

– Наверняка. И что же я забыл сегодня?

– Вы хотели сходить в «Занзибар». Послушать каких-то певичек из Лондона.

– Из Нью-Йорка, – поправил Гордон, кинув пальто на венский стул у кровати. Ему нравилось у Кристины, но кресел здесь явно не хватало.

Она обставила небольшую квартирку по последнему слову моды. В углу – самая обычная кровать, рядом с ней – шкаф. Перед кроватью – журнальный столик. С другой стороны кровати – комод с тремя ящиками, на нем – фарфоровая фигурка, а над ней – зеркало в длинной простой раме. Рядом на подставке стоял цветок в горшке. В квартире было всего два растения, но Гордон никак не мог запомнить их названия. На стене – одна картина, нечто абстрактное, и больше ничего. Кристина увлеклась новой модой еще в Берлине, она старательно соблюдала единообразие стиля комнаты. Гордон не раз сетовал на отсутствие кресла, но Кристину не особо интересовали его жалобы.

– У себя дома можете сколько угодно сидеть в своих протертых креслах, – заявляла девушка, на что Гордон только плечами пожимал.