— Кто был этот человек?
— Не знаю. Муж тоже не знал. «Я взял отпуск на один день по семейным обстоятельствам», — сказал Денеш. — На другое утро он упаковал дачный рюкзак и отправился в Сент-Эндре.
— Ну, вот, теперь можно навестить и вашего супруга, сударыня. Мы едем в больницу, прошу.
В проходной я столкнулся с Бордашем.
— Пассажирами красного автомобиля оказались два приятеля, молодежь. Оба жили в одном доме, — быстро доложил он. — Ехать собирались к родственнику, который живет в селе, недалеко от города Дьера. У кого они брали машину, родители не знают. Парни двинулись в путь, когда старшие члены семьи еще не возвращались с работы. Врач больницы, где лежит Иштван Чико, сказал мне по телефону, что состояние тяжелое. Будет ли жив, неизвестно. О допросе и речи быть не может.
— Хорошо, спасибо. Теперь поезжай в отель на остров Маргит. Что там делать, знаешь сам.
Мольнар чувствовал себя уже лучше и очень обрадовался приходу жены. Она постаралась его успокоить и приободрить. Однако потерпевший с видимой тревогой переводил взгляд с меня на врача, затем на жену и снова на меня. По-видимому, он догадывался, что в воздухе висит один и тот же вопрос.
— Как вы себя чувствуете? — спросил я.
— Благодарю, сегодня получше.
— Тогда побеседуем немного?
— Пожалуйста, если вы настаиваете, — согласился Мольнар крайне неохотно.
— Кто был тот человек, который позавчера звонил вам на работу по телефону? Тот, кто посетил вас на другой день в Сент-Эндре?
Мольнара, как видно, особенно поразила та часть вопроса, которая касалась телефонного разговора! «Откуда они знают и об этом?» Я прочел в его глазах эту тревожную мысль.
— Почему он в вас выстрелил? Может быть, вам помочь?
Мольнар неопределенно кивнул.
— Поймите, господин Мольнар, нам известно, в какую западню вы попали там, в Вене. Не вы первый, кого они сначала сбивают с толку, а потом обманывают. А теперь, очевидно, их человек явился требовать от вас отчета о выполнении обязательств, которые вы на себя взяли.
Мольнар молчал, глаза его перебегали с одного предмета на другой. По всей видимости, он взвешивал про себя, что с ним будет, если он откровенно во всем признается.
— Смелее, вам нет смысла скрывать правду, поверьте! — Я постарался говорить убедительно.
Жена Мольнара склонилась к нему и шепнула!
— Не бойся, расскажи все, как было!
Очевидно, Мольнар принял для себя какое-то решение. Откинувшись на подушке, он заговорил дрожащим голосом.
— Я понимаю, господин следователь, что совершил преступление, за которое меня, наверно, посадят в тюрьму. Но я не чувствую себя виновным. Человек, о котором вы спрашиваете, стрелял в меня за то, что я «не выполнил своих обязательств». Так он выразился.
— Продолжайте, господин Мольнар. И ничего можете не опасаться, ведь для всех посторонних вы умерли.
— То есть как, умер? Я, кажется, жив…
— Правильно. Но тот человек уверен, что благополучно отправил вас на тот свет.
— Но откуда ему это известно?
— Из газет. Вот, прочтите. — Я показал больному заметку в утренней газете.
Мольнар вздрогнул, но продолжал уже спокойнее.
— Теперь мне уже все равно, чему быть, того не миновать. Горько вспомнить! Оказавшись десять лет назад на западе без средств и без друзей, да еще с женой, я несколько раз попадал в такое положение, что вынужден был обращаться за помощью в различные организации. Деньги давали, но каждый раз отбирали расписку. Позднее, когда после шести лет бесплодных скитаний я принял решение вернуться на родину, мной стали интересоваться. Однажды нас навестил католический священник, затем два или три раза еще какие-то лица, говорившие по-венгерски. За несколько недель до нашего отъезда приехали двое, на машине. Один из них заявил мне, что я должен поехать с ними в Мюнхен, в какое-то учреждение, которое занимается выдачей пособий венграм-эмигрантам. По его тону я понял, что, если бы отказался, меня повезли бы силой. Меня привезли и представили высокому господину лет пятидесяти. Он держался как хозяин, носил монокль и был со мной очень любезен. Говорил он на изысканном венгерском языке, живо интересовался моей семьей, местом прежней работы в Венгрии, оборудованием и продукцией завода. Отвечал я односложно либо общими, ничего не значащими фразами. «Господин директор», как называли его окружающие, два или три раза подчеркнул важность того, чтобы, вернувшись домой, я вел себя так, как подобает гражданину своей страны. Мне стало понятно, куда он клонит, после того как он выразил надежду, что после возвращения в Будапешт я останусь истинным патриотом Венгрии. «Именно в таких патриотах скоро возникнет нужда», — добавил он. Я не очень внимательно следил за разговором, думая о своем. Наконец, «господин директор» окончил проповедь и положил передо мной лист бумаги с каким-то текстом, отпечатанным на машинке, а рядом с ним двести долларов. «Прочтите, подумайте и подпишите», — сказал он. Поразмыслив, я пришел к выводу, что иного выхода у меня нет. Ведь я прежде уже подписал несколько подобных бумажек, и если откажусь сейчас, то меня, пожалуй, не пустят в Венгрию вообще. Короче говоря, я поставил свою подпись. Конечно, я понимал, что рано или поздно это будет иметь последствия. Но в тот момент я мечтал только об одном — вернуться на родину, чего бы это не стоило. Вся их махинация была хорошо отрепетирована, накануне моего отъезда к нам заглянул один прежний знакомый, венгр по национальности, и предупредил еще раз: если меня навестят в Будапеште, я должен буду вспомнить об обязательствах перед «фирмой», с которой связал свою судьбу.
Читать дальше