– Боится за себя? – уточнила Лидочка, желая ясности.
– Он уже всего боится. Тебя тоже. Ты ведь сегодня показала ему, что не ребенок и многое понимаешь. В жизни нельзя сделать подлость и при этом остаться чуточку порядочным человеком, одно исключает другое. Он совести своей боится и душит ее.
– Дядя, неужели он выполнит обещание?
– А сама как думаешь? Твой отец очень изменился, да ты сама это знаешь. – Лидочка опустила ресницы и прильнула к груди дяди, всхлипнула. Он обнял ее за плечи, поцеловал в макушку, в висок. – Ну-ну, девочка... Ты же сильная и смелая. Трудности впереди, выдюжить бы нам всем.
– Дядя, что ты собираешься делать?
– Если б я знал, Лидуся, что делать...
Ванька отозвал ее в глухой угол сада, где обычно секретничал с сестрой. Разбушевался ветер, гнул верхушки деревьев, слышать, о чем говорят брат с сестрой, никто не мог, но Ваня все равно заговорил шепотом:
– Лид, отец свихнулся. Что говорить, если он меня позовет?
– Не вздумай сказать, кто был с мачехой, – строго заговорила девушка. У нее почему-то не проходило ощущение, что она старше брата. – Ты слышал, что отец и так собрался сделать с Сашей и дядей?
– Он просто пугал, – неуверенно произнес Ваня.
– Это тебе так хочется, – с отчаянием проговорила Лидочка. Брови ее сошлись в одну линию, она словно куда-то в пустоту глядела. – Ты не видел его... Он такой страшный был... на губах пена выступила... почернел...
– Видел. Я ж на дереве сидел. Избил Ирину, потом рвал на ней одежду. В общем, я не стал смотреть, противно. Он противен. А про тебя и Сашу... ты правду сказала?
– Отстань, – огрызнулась Лидочка, но притихла. – Мне так тяжело, Ванька... У нас все как-то не по-людски. И мы уже не такие, как были раньше. И никогда не будем прежними.
– О чем ты? – озадачился Ваня. – Лид, не надо так... Ну, хочешь, я пойду к отцу и скажу ему, что он негодяй? Хочешь, я ему морду набью?
– Перестань. Тоже мне, храбрец...
Лидочка пошла к дому.
Гордость Бориса Михайловича смертельно ранили, этот приезд к морю стал для него пыткой. Он не мог ни сидеть, ни стоять, ни лежать – особенно рядом с изменщицей, из-за которой потерял почти все. Все – значит семью, его оплот в старости. Хотя до нее, до старости, надо еще дожить. Он приобрел рога, ведь и Ваня видел Ирину с мужчиной в голом виде, мальчик подтвердил слова сестры... Борис Михайлович сатанел при мысли, что его жена стала чьей-то подстилкой. Изменявший первой жене не раз, он и мысли не допускал, что ему вздумает изменить Ирина, которую он спас, пригрел, одел, которой дал свою фамилию...
Ирина тоже не спала в эту буйную ночь, потому что муж, возвращаясь после курения (а он не раз выбегал из комнаты на перекур), выдавал порцию нравоучений в виде пощечин, задавая один и тот же вопрос: кто был с ней. Назвать имя Саши, значит – признаться в измене и тогда страшно представить, что будет. Стиснув зубы, она молчала или отрицала измену.
В три часа Борис Михайлович вышел покурить очередной раз. Он бродил по саду, и ветер трепал его волосы, вздувал рубашку на спине, обдавал прохладой лицо, что было кстати, ибо разгоряченная голова нуждалась в охлаждении. Папироса то и дело гасла, Борис Михайлович останавливался, после нескольких попыток – огонек спички то и дело гас – прикуривал, потом продолжал бессмысленное хождение. Его все предали, все. Брат, жена, дочь, сын. Ванька, тихий и скромный мальчик, назвал его ослом и негодяем. Кто способен такое пережить? На пороге старости он оказался полным банкротом, жизнь впереди виделась пустой и никчемной, отравленной предательством.
– Неблагодарные! Я вас всех научу уважению... – бормотал он себе под нос. – Вы у меня под забором сдохнете...
Какая-то тень мелькнула за кустами. Борис Михайлович увидел фигуру, испуганно спросил, полагая, что это грабитель:
– Кто здесь?
Грянул выстрел. Звук был громким, но его тут же сильным порывом ветра отнесло далеко. Борис Михайлович упал, схватившись за грудь, не успев понять, откуда взялась боль. Попытки встать заканчивались неудачей, боль становилась сильней, охватила слабость, наступала темнота. Только запах земли и травы бил в ноздри – это был запах жизни, вечной жизни. И вдруг в его голове отчетливо пронеслась мысль: он умирает. И он выкрикнул:
– Помогите!
Ему казалось, будто он перекричал ветер, но на самом деле Борису Михайловичу всего-то и удалось, что пошевелить губами.
– Чего это тут? – долетел до него голос няньки.
– Помогите... – еще раз пошевелил занемевшими губами Борис Михайлович, прижимая к ране на груди ладонь, словно хотел не дать жизни вылететь через дыру в его теле.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу