Португалец, как его называли близкие друзья, прилетел в Мадрид утренним рейсом и сразу поехал на кладбище Альмудена, расположенное в восточной части города. Таксист высадил его у входа, и Себаштиану молча ступил на освещенную землю и направился в глубь кладбища, мимо могил и склепов, по центральной аллее, которая вела на новую территорию. В то мартовское утро в Мадриде дул холодный северный ветер, небо хмурилось: зима явно не желала упустить возможность порезвиться напоследок, разразившись зимней бурей. Себаштиану был одет в длинный плащ и нес в руке дорожную сумку, на вид довольно легкую.
Благодаря смуглому оттенку кожи, полученному в наследство от португальских предков, Себаштиану выглядел загорелым круглый год. На голову выше многих других мужчин, он был вынужден в шумных местах наклоняться, чтобы расслышать своего собеседника. По пути, под кипарисами, он столкнулся с человеком средних лет в форме, похожей на мундир муниципальной полиции.
— Простите, — заговорил Себаштиану. — Я ищу могилу. Похороны в семье Аласена.
Человек пожал плечами.
— Могил тут хватает. — Он ухмыльнулся, довольный дурацкой шуткой. — Вам, должно быть, туда. — И указал рукой направление.
Себаштиану поблагодарил его и пошел дальше по дорожке. После смерти отца он целых восемь лет не бывал на кладбище, но запах увядших цветов и сырой от зимних дождей земли, серые могильные плиты и холод, проникавший в душу, забыть невозможно. Ближние аллеи, входные ворота и парковку он помнил настолько отчетливо, как будто с тех пор минули часы, а не годы. Иногда угрызения совести одерживали верх над его упрямством, убеждая навестить могилу отца, но в последний момент всегда возникало препятствие, мешавшее ему послушаться веления внутреннего голоса.
Себаштиану невольно замедлил шаг, оглянулся вокруг и тяжело вздохнул. Воспоминания бурным потоком затопили его. Впереди, метрах в пятидесяти — шестидесяти, направо уходила дорожка, которая тянулась вдоль первого, примыкавшего к выходу, ряда могил. В феврале исполнилось восемь лет, как там похоронили отца. Себаштиану закрыл глаза, ощутив привычную боль непоправимой утраты. Он пытался подавить в себе чувство вины, но не мог избавиться от гложущего чувства, что должен был хотя бы попробовать наладить с отцом отношения. Он помнил, как после смерти матери они с отцом постепенно отдалялись друг от друга, пока не стали чужими людьми. Он часто задавался вопросом, исчерпал ли он тогда весь запас средств, чтобы отношения с отцом не охладели, сойдя на нет, словно жар остывшего пепелища. И от груза этой вины ему, наверное, не избавиться до конца дней. Себаштиану усилием воли изгнал из головы горестные мысли и продолжил путь.
Через несколько минут он заметил большую группу людей и присоединился к ней. Отец усопшего был известной личностью, тем не менее Себаштиану поразило, как много народу пришло поддержать родных. Приблизившись, он узнал кое-кого из толпы провожающих — важные персоны, причем некоторые прятали лица за темными очками, невзирая на пасмурный день.
Священник читал заупокойную, и Себаштиану постарался сосредоточиться на словах молитвы, чтобы отвлечься от тягостных воспоминаний. Он стоял в одиночестве, чуть в стороне от всех остальных.
Заупокойная служба длилась сорок минут и завершилась погребальной церемонией. По мнению Себаштиану, подобный обряд не встречался больше нигде, кроме Испании. Двое работяг в голубых комбинезонах встали с противоположных концов гроба и с усилием подняли его. Затем с помощью толстых веревок из дрока, покрикивая друг на друга и обмениваясь указаниями, как будто грузили диван (что Себаштиану всегда считал хамской бесцеремонностью), они опустили домовину в могилу. С глухим стуком гроб ударился о дно ямы. Неужели же не существует более гуманного, более христианского ритуала предания земле покойных? Или по крайней мере более современного.
Люди, присутствовавшие на похоронах, начали расходиться, но Себаштиану будто прирос к месту. Его преследовали навязчивые воспоминания о тех давних похоронах. Тогда он не испытывал глубокой скорби и до сих пор стыдился своего равнодушия. И очень долго он не мог решить для себя вопрос, есть ли его вина в том, что ему не хотелось оплакивать отца.
— Себаштиану! — раздался возглас справа.
Себаштиану повернулся, поднял голову и улыбнулся при виде Орасио Патакиолы. Мгновенно память услужливо воскресила картины далекого прошлого, и радостные, и печальные.
Читать дальше