Дэвид Эберсхоф - 19-я жена

Он сказал, что мы должны явиться в суд, но дал мне время, необходимое для того, чтобы подписать утренние письма и документы. Ему было приказано доставить меня незамедлительно, но он добрый человек и понимает, что каждый, будь он король или плут, должен покончить с делами, прежде чем покинет свой дом. Я облачился в плащ и шляпу, привесил к жилету часы и попрощался с моими людьми. Я велел им продолжать дело со спасателями, а обо мне не беспокоиться. В прихожей, уже покидая Улей, я увидел сестру Мэри Энн. Она почти равна мне годами, закалена постоянной рутинной работой и с подозрением относится ко всем Немормонам, называя их Вавилонянами. Она отказывается здороваться с теми, кто не исповедует нашу веру, будь перед нею хоть сам президент Грант, если вдруг, как она говорит, ему вздумается к нам пожаловать. Когда она увидела помощника исполнителя, вид у нее стал такой, будто она сейчас схватит свой пистолет в одну руку, ведро в другую и погонит его прочь из дома так же бесстрашно, как гоняет крыс из сада. Я сказал моей доброй жене, чтобы она успокоилась и помолилась.

В десять часов мы вошли в зал заседаний Третьего районного суда, и помощник исполнителя усадил меня в кресло на восточной стороне зала. На это зрелище собралось так много народу — моих сторонников и моих врагов, — что в зале осталось только одно свободное место — для меня, если не считать кресло самого судьи Маккина. Среди моих сторонников было много моих сыновей и зятьев, они сидели в ряду, возглавляемом Хайрамом Клоусоном; там были члены «Легиона Нову», некоторые из них теперь даже старше меня, плечи у них согнулись под тяжестью добрых воспоминаний о прежних днях; явились Епископы из разных мест, Старейшины и другие доброжелатели и капитан Купер из шляпного отдела коопа, который прямо перед началом процедуры выкрикнул: «Поднимайтесь все в Зайоне за нашего Пророка Бригама Янга!»

Судья Маккин утихомирил зал заседаний с помощью своего сердитого молотка.

При каждом ударе его колотушки судья бросал на меня взгляд, полный неприкрытого презрения. Откуда идет его враждебность к нашей вере, мне неизвестно. Правда, недавняя публикация мемуара Энн Элизы осквернила мою репутацию во многих частях нашей страны. Мне говорили, что книга разошлась более чем в ста тысячах экземпляров, отправляя издателя обратно к печатному станку три или четыре раза. Неужели существуют сто тысяч мужчин и женщин, которых интересуют Святые? Если бы только они прочли нашу Книгу, а не ее! А теперь ко многим людям знание о нашей Церкви приходит от ее пера. Я не читал книгу «Девятнадцатая жена», но она здесь, со мной, на случай если мне понадобится ее компания. Однако, надеюсь, до этого не дойдет.

Мои поверенные в делах, брат Хемпстед и брат Киркпатрик, подготовились, вооружившись целым арсеналом книг и выписок. Их противник, судья Хейган, стоял поблизости, непоколебимый в своей уверенности. Когда имеешь с ним дело, он из тех адвокатов, кто дарит тебе ощущение победы, тогда как на самом деле ты проигрываешь все.

Хейган начал с заявления, что я проявил неуважение к предписанию суда, отказавшись уплатить судебные издержки Энн Элизы в указанное время. Судья Маккин спросил у моих поверенных, правда ли это. Киркпатрик попытался ответить первым, отрицая, что это правда. Хемпстед поддержал позицию Киркпатрика, заявив: «Хотя и правда то, что брат Бригам не уплатил судебные издержки, он не проявил неуважения к суду или к предписанию суда». Оба поверенных продолжали в том же духе более часа, ссылаясь на правовую мысль и судебную практику Америки и Англии, все их примеры говорили в мою пользу. Весьма компетентные в истории права, эти двое тем не менее обладают вполне ординарным воображением и, в отличие от человека с воображением художника, не смогли создать ничего такого, что помогло бы меня вызволить. В 12:45 судья Маккин объявил перерыв на час. Когда суд вернулся с совещания, меня нашли виновным в неуважении и приговорили к тюремному заключению.

Радостные возгласы и крики «ура!» заглушили рыдания моих сторонников. Исполнитель надел на меня наручники, извиняясь за то, что вынужден так поступить. Когда он выводил меня из зала суда, кто-то крикнул: «Помните Картидж!» Второй голос откликнулся первому: «Мы всегда помним Картидж!»

Я и сам тоже вспоминал о Картидже, о каменном тюремном доме, где толпою были убиты мой дорогой Джозеф и его брат Хайрум, почти тридцать один год тому назад. Джозеф подчинился воле закона, отдавшись немормонским властям, однако в конце концов закон не смог защитить его от толпы. В тот страшный день меня не было — я был на миссии. Я не говорил с ним в его последние часы. Какие мысли занимали его ум? Те, кто его видел воочию, говорили, что он был задумчив и спокоен. Однако для меня нет более великой тайны, по крайней мере в том, что касается разных материй здесь, на земле, чем то, что занимало ум Джозефа в его последний день. У нас есть его письмо к Эмме, но как часто мне хотелось, чтобы он сделал более глубокую запись о своих последних часах! Я знаю, он не испытывал страха, но есть тут нечто гораздо большее, и мне так жаль, что я не могу этого узнать.