- Все, все. Собирайтесь, мамаша! Собирайтесь!
Нам ехать надо. Домой поедем, в Сызрань, - суетился Григорий. - От греха подальше. А то все здесь поляжем, в столице этой окаянной.
- Куда я поеду?! Сыночка загребли ни за что, а мы домой поедем? Ни в жисть!
- Здесь останешься, старая ведьма, в камере! - Люба наконец вскочила на ноги и ринулась к телефону. Григорий схватил ее за руки.
- Погоди, Люб, погоди, не спеши. Чего со старухой связываться. Она из ума выжила, не бери в голову!
Ну извини...
- Напугались?! - злорадствовал а Люба. - То-то...
Вообще, катитесь отсюда к ебене матери оба. И хрен с вами. Никуда я звонить не буду, валандаться с вами неохота. Собирайтесь живо и валите отсюда, хоть в Сызрань, хоть в ночлежку. Здесь вам не гостиница "Метрополь". Деньги у вас есть, не подохнете, а и подохнете - не велика потеря.
- Накормить-то на дорожку не помешало бы, - сказал маявшийся похмельем Григорий.
- На вот, выпей рюмаху, заешь селедкой с хлебушком и провожай свою мамашу... Долго с вами нельзя. Грабите, бьете, убиваете, опасные вы.
Григорий налил себе рюмку водки, выпил, поел селедочки с хлебом, потом налил вторую рюмку. Мамаша мрачно взирала на его трапезу.
- Стыда в тебе нет, Григорий, - промолвила она. - Не западло тебе жрать в этом доме?
- Тихо, тихо, мамаша, - бурчал Григорий. - Лучше садитесь сами, пожрите на дорожку, веселей станет.
Мамаша покобенилась малость, а потом все же присела к столу.
- Это все Коленька наш заработал, что здесь мы кушаем, - утешила она себя вслух. - Ихнее бы сроду жрать не стала. - При этих словах она тяпнула водки и закусила колбасой.
- Это, между прочим, моя мать дала из денег, что себе на похороны откладывала, - возразила Любка. - А то, что Колька заработал, в кабинете у следователя как вещественное доказательство да у вас в кармане, с его сберкнижки снятое. Так что жрите, мамаша, да помалкивайте.
Та поела, отрыгнула и встала.
- Куска вашего больше не съем. Пошли, Григорий!
Григорий за это время ополовинил бутылку водки и наелся всласть.
- Пошли, пошли. Спасибо, Любаха, тебе за угощение. Счастливо оставаться.
- Идите, идите, скатертью дорожка, - провожала Люба, почесывая ушибленную старухой челюсть. - Да не приходите больше, на порог не пущу.
- Это еще поглядим, как дело обернется, - улыбнулся Григорий. - Щас оно так, а потом, глядишь, и иначе... Смеется тот, как говорится, кто...
Дослушивать Любка не стала, захлопнула за гостями дверь. Прошла в комнату. Села на диван и несколько минут сидела молча. Потом подошла к столу и налила себе рюмку водки. Выпила залпом. Стало как-то легче.
Но потом опять накатилась беспросветная тоска. Никакой точки опоры. Средств к существованию нет.
Только долг матери да разве что те деньги" что у следователя, а их еще надо получить...
Сколько она так просидела, сказать не могла. Очнулась от забытья, почувствовав чей-то взгляд. Она подняла голову и увидела на пороге комнаты маленькую Веру Александровну, с каким-то странным выражением смотрящую на нее. В этом взгляде был и испуг, и сильное желание что-то рассказать, чем-то мучительным поделиться. Она вся словно тянулась к Любе.
Волосы были растрепаны, лицо белое-белое, как у покойницы. Любе стало не по себе.
- Так вы дома, оказывается. Вера Александровна? - спросила она.
- Да, да, - пробормотала соседка. - Я дома, дома.
- А к вам стучали, вы не открыли. К вам Гусев стучал, Константин Иванович, инспектор.
- Да, да, стучал, не открыла, - бормотала Вера Александровна, очевидно, страшно волнуясь.
- Вас на сегодня следователь вызывал? - спросила Люба.
- Да, да, на сегодня, на двенадцать часов. Я должна кое-что вам рассказать. Люба, но не знаю, как начать...
- Да вы не волнуйтесь так, Вера Александровна.
Что вы так волнуетесь? Мы все знаем. Я все вчера слышала. Этот бандит вам вчера угрожал на кухне, я слышала. Он угрожал вам, чтобы вы не говорили никому, что видели его здесь в тот день. Я вам по секрету скажу, я-то ночью его пиджак обыскала. И знаете, что я там нашла? Наши деньги, Колькой накопленные.
И ручка шариковая Колькина, неприличная, я знаю эту ручку. Так-то вот, Вера Александровна, такие дела.
Родной брат приехал и Кольку нашего из-за денег убил, ножом пырнул прямо в сердце. Вот такая нынче у людей мораль. Вера Александровна. Я-то знаю, вы Кольку не очень любили, а все-таки жалко, кормилец ведь, Толик мой сиротой будет расти, и мне работенку найти в наше время тоже трудно, согласитесь.
- Да, да, конечно, - бормотала Вера Александровна, продолжая стоять с вытаращенными глазами. - Значит, это брат его убил, вы говорите?
Читать дальше