Леони Суонн - Гленнкилл

— Ты был здесь ночью? — взволнованно проблеяла Клауд. — Ты видел, кто пронзил его лопатой?

Мельмот сердито фыркнул.

— Я не видел, — ответил он. — О, если б я только видел…

— А потом? — спросила Мапл. — Что было потом?

— Ночные птицы еще не начали петь. Я нашел его раньше, чем жуки-мертвоеды. Я нашел его, когда еще не все тепло жизни улетучилось в темноту.

— А потом? — напряженно переспросила Мапл. — Что ты сделал потом?

— Обошел три раза слева, три раза справа, три раза подпрыгнул, как это делали дикие козы Уиклоу, когда умолк мудрейший из их стада. И поставил копыто на его сердце. Трудно сказать, где у людей сердце. И есть ли оно у них вообще. Но я знал, где у него сердце. Я так хотел, чтобы он меня увидел. Хоть издали. Хоть на минуту. Чтобы он знал, что я смог! Но я опоздал на один заход солнца. Один-единственный. Уже улетели ласточки, и я слышал, как проходит время, сыплется, как песок на ветру. Я думал, что это мое время. И не знал, что кончилось его.

В глазах Мельмота была печаль.

Мапл представила его косматый силуэт в темноте, его пылающие глаза, черные крылья ворон за спиной. Вот она — загадка следа от копыта. Вот он — оборотень.

Овцы с беспокойством посмотрели на нее. Они не любили вспоминать об оборотне даже днем, когда солнце освещало луг и кричали чайки. Мод стала принюхиваться.

Но самые умные посмотрели на Мельмота. Нет никакого оборотня. Есть Мельмот. Но должны ли они бояться Мельмота, как боялись оборотня, или же не бояться ни оборотня, ни Мельмота? Они совсем запутались. Лейн и Моппл, спокойно лежавшие до сих пор на земле, нервно вскочили. Больше никто с места не двинулся. Ричфилд, как вожак, должен был в таких ситуациях сказать свое веское слово. Но он молчал и только пофыркивал.

Означало ли это, что в истории с Мельмотом и оборотнем нет ни слова правды? Что он просто не до конца понял, о чем шла речь?

Они беспомощно переглянулись.

Им сразу захотелось есть.

Пока Мельмот рассказывал о своих злоключениях, овцы не притронулись к траве. Они бежали вместе с ним, они переживали за него. Теперь на первом плане было чувство голода. Хорошо, что рассказы о Памеле не так печальны, как история Мельмота, иначе они стали бы самой тощей отарой на свете. Оборотень не оборотень, а трава так аппетитна. И все беспокойство исчезло как дым.

Рядом с Клауд что-то зашевелилось. Ягненок! Ноги у него дрожали, но вид был решительный. Он оглядел выгон. Мельмот стоял всего в нескольких метрах, словно поджидая.

Они оглядели друг друга.

— Овцы говорят, что ты оборотень, — помедлив, проблеял ягненок.

— Я Мельмот, — ответил Мельмот.

— Значит, нет никакого оборотня? — удивился ягненок.

Мельмот склонил седую лохматую голову к ягненку. Губы его кривились, вороны на спине насмешливо каркали.

— Но ведь ты его видел, видел своими собственными круглыми глазенками, маленький травоед?

— Я видел его, — серьезно подтвердил ягненок. — Он был не такой, как ты. Он был ужасный.

Мельмот весело фыркнул, но прежде чем ягненок успел понять, что сморозил глупость, снова стал серьезным.

— Послушай, маленький травоед, слушай внимательно, слушай своими красивыми ушками, глазками, рожками, которые еще не выросли, носом, головой и сердцем.

Ягненок даже приоткрыл рот, чтобы лучше слышать.

— Если ты видел оборотня, — сказал Мельмот, — значит, ты его видел. Я был в ту ночь возле Джорджа. Но кто говорит, что там был только я? Джордж был особенным. Он прошел много миров, во многих мирах был гостем. Сейчас бледнолицые пляшут на его костях в деревне. Появилась Красная. Черные молчуны рыщут вокруг вагончика, Трупоеды падают с обрыва. Кто скажет, какие еще хороводы будут водить вокруг его мертвого тела? Не ты! И не я!

— Корделия считает, что это просто фокус, — сказал ягненок. — Корделия считает, что нет никаких привидений. И сама в это не верит. Ей тоже страшно.

— Это не фокус, — ответил Мельмот. — Поверь Мельмоту, который тоже побывал в разных мирах. На свете есть привидения. И водяные чудища, и духи, живущие в изгородях. Ваши привидения еще самые безобидные из них. А вот плачущий ягненок… Если в тумане раздастся крик плачущего ягненка, ни одна маточная овца не выдержит. Их всех потянет к нему, понимаешь? И никто из них не вернется.

Ягненок задрожал.

— Никто?

— Никто. И остерегайся розовой козы. Если овца увидит розовую козу, вскоре в отаре погибнет баран. Розовую козу овце лучше совсем не видеть. И от запаха одиночества — соблазна для носа овце лучше бежать подальше, маленький травоед. Чудный запах! Так пахнут все самые замечательные вещи на свете: трава, молоко и покой, пойменный луг осенью, так пахнет победа после поединка, этот запах притягивает и влечет, нашептывая бархатным голосом. Но в стаде этот запах может слышать только одна овца. Одна-единственная. И тогда она идет за ним — по камням и буреломам, прочь от отары, не оглядываясь, через болото, до самого черного озера в глубине трясины, где злой маленький глаз смотрит на тебя из глубины этого озера…