Дверь в парилку распахнулась, и в предбанник вместе с облаком горячего пара вывалился сам Моршанский — темный, жилистый, остролицый, с блестящей коричневой плешью на макушке, которая сейчас приобрела цвет пережженного кирпича. От широких костлявых плеч полковника валил пар, к плоскому волосатому животу прилип темный дубовый лист. За спиной у него слышалось хлесткое шлепанье веника по чьей-то мокрой спине, молодецкое кряканье, уханье и иные удалые звуки, сопровождающие обыкновенно процесс помывки в русской бане.
— Авдеич, дверь закрой! — закричали оттуда сквозь плеск воды и шипенье пара.
Моршанский выпустил дверную ручку, и дверь с тяжелым стуком захлопнулась, разом приглушив банные звуки. На ходу сдувая с черных, слегка тронутых сединой, щетинистых усов повисшие капли воды, полковник прошлепал босыми, чуть кривоватыми ногами к соседней скамье и взял висевшую на ее спинке простыню. На голом дощатом полу за ним осталась цепочка мокрых следов, и Потапчук обратил внимание на то, какие у Моршанского большие ступни — прямо как у снежного человека, ей-богу.
— С легким паром, — сказал генерал.
— Спасибо, Федор Филиппович, — ответил Моршанский, — и вас, как говорится, тем же концом по тому же месту... Пивка? Холодненького, а?
— Извини, Петр Авдеевич, пивко не употребляю, — отказался Потапчук. — Да и года мои не те — пивком баловаться. Вот если бы квасу...
— Нет проблем, — сказал Моршанский и, наполнив из большого запотевшего кувшина литровую жестяную кружку, протянул ее генералу. Кружка моментально запотела, сделавшись матовой от осевших на ней микроскопических капель влаги.
— Разрешите присесть, товарищ генерал? — спросил Моршанский.
Потапчук едва не поперхнулся квасом.
— Что это с тобой, Петр Авдеевич? — изумился он. — Вроде это я у тебя в гостях, а не ты у меня. Ты на себя-то глянь! Стоит, понимаешь, в натуральном виде и пытается субординацию соблюсти! На голую ж... лампасы не пришьешь, так что кончай дурака-то валять! А квасок у тебя, кстати, отменный, сто лет я такого не пил. Березовый?
— Есть такое дело. — Моршанский ловко обернулся простыней, налил себе квасу и сел напротив генерала, широко расставив костлявые волосатые ноги и сомкнув длинные пальцы рук на запотевшей эмалированной кружке, как будто хотел ее согреть.
— И сок, небось, сам собирал, — полувопросительно произнес генерал между осторожными глотками.
— Так точно. Поговорить надо, товарищ генерал.
Потапчук сделал еще один глоток, крякнул, потер онемевший от ледяного пузырчатого холода лоб и поставил кружку на стол.
— То-то я гляжу, тебя на субординацию потянуло, — сказал он и вздохнул. — А я-то думал, ты меня просто так позвал, для удовольствия...
— Извините, Федор Филиппович, — в тоне Моршанского послышалось искреннее сожаление, но по его худому темному лицу генерал видел, что полковник намерен высказаться, несмотря ни на что, даже на собственный день рождения. — Позвал я вас действительно, как вы выразились, для удовольствия — потому, что мне приятно вас видеть у себя в гостях. Но в то же время я понимаю, что другого такого случая придется ждать, может быть, непозволительно долго. Здесь я, по крайней мере, уверен, что нас не подслушивают.
— Ну-ну, — с кривой усмешкой сказал генерал и, не удержавшись, снова приложился к кружке с квасом. — Что ты, ей-богу, как маленький? Разве в этом можно быть уверенным? При нынешнем-то уровне развития техники...
— Можно, — с такой же усмешкой возразил Моршанский. — Правда, ценой очень больших усилий и лишь на очень короткое время.
— Ага, — сказал генерал и надолго спрятал лицо в кружке. — Что ж, — продолжал он, выныривая оттуда и облизывая пенные усы, — я вижу, ты долго ждал этого разговора и хорошо к нему подготовился. Значит, дело серьезное.
— Более чем, — сказал полковник, бросив быстрый взгляд на дверь парилки. — К тому же дело это такого свойства, что докладывать свои соображения в установленном порядке я просто не отважился.
— Ну-ну, — повторил Федор Филиппович, которому стало не по себе от заговорщицкого тона не склонного к подобным выходкам полковника, — давай-ка не будем сгущать краски, Петр Авдеевич. Ты меня уже совсем запугал, впору в сортир проситься. Изложи-ка по порядку, что у тебя за дело такое.
— Может быть, выйдем в сад? — предложил Моршанский. — Там сейчас хорошо — ветерок, солнышко, птички порхают...
Генерал тоже покосился на дверь парилки.
— Птички, — сказал он. — Ну-ну. Что ж, в сад так в сад.
Читать дальше