Евгений Сухов - Резидент

Павличенко повернул голову и показал через редколесье на железнодорожную насыпь:

— Видите у поломанной сосны небольшой мостик? Заложили под правую опору.

— Разберемся… Подождем саперов, скоро они подойдут. И завяжите ему рану, сдохнет ведь! Нам он живой нужен.

Солнце слегка посмурнело, оно и к лучшему. Последние несколько дней жара приближалась к точке кипения. Потянуло влагой, скукожившиеся легкие расправились. Напротив него за небольшим столом смиренно сидел Иван Бойко и терпеливо ожидал вопросов. Торопиться было некуда. Разговор предстоял обстоятельный и долгий, а без курева в таких делах никак!

Тимофей распечатал пачку папирос. Обычно он предпочитал махорку, оставляя папиросы для особого случая, но сейчас решил не скупиться. Вчера вечером в качестве поощрения командир полка выделил ему от своих щедрот пять пачек «Беломорканала». Для передовой такой изысканный табак — настоящее богатство!

Первую пачку Романцев искурил с час назад. Если так пойдет дальше, то к концу недели от подарка останутся только приятные воспоминания. Следовало поумерить аппетит, но рука вопреки его воле сама потянулась к пачке.

— Начнем сначала… Как ты попал в плен?

— Может, папироской угостите, а то без курева совсем тошно, — попросил Бойко.

Делиться табачком с немецким агентом в планы Романцева не входило. Но допрос — штука деликатная, имеет свои неписаные правила, психологические приемы, их следовало соблюдать, чтобы достигнуть нужного результата. А потому отказывать в желании арестованному было бы ошибочно. Пусть немецкий холуй видит, что его уважили, глядишь, станет более красноречивым.

— Держи, — протянул ему папиросу Тимофей.

— «Беломорканал», — едва ли не с придыханием протянул диверсант. — Лучшего курева и не бывает.

— У немцев таких не курил?

— Нет у них таких. Табачок должен быть ядреный и горький, а у них такой, как будто бы конфетой закусил.

Романцев поднял со стола зажигалку, чиркнул кремневое колесико и поднес вспыхнувший огонек к губам Бойко. Тот, поблагодарив кивком, пыхнул дымом.

— Я ведь такие папиросы только до войны курил. Неожиданно разоткровенничался: — Можете не верить, но мне запах этого табака даже снился. Сплю, а у меня нос дерет, горло щекочет, хочется почесаться, а сделать ничего не могу. Вот и просыпаюсь среди ночи… Когда в лагере был, мне думалось, что за одну затяжку могу половину жизни отдать.

— Кто знает, может, и отдашь, — усмехнулся Тимофей. — Посмотрим, как наш разговор с тобой будет складываться. Слушаю!

— В плен я попал в сорок втором, в июне, под Воронежем. Поначалу вроде бы даже наступать начали, а потом вдруг нам в тыл немецкие танки ударили. Оказалось, они прорвали наш фронт и сами пошли в контрнаступление… Большего страха я в жизни не испытывал… Гусеницы крушили на своем пути все подряд! Лязг стоит, треск, грохот! Даже не знаю, как и уцелел… Столько людей они на свои гусеницы намотали, что и представить страшно. — Похоже, что воспоминания для Бойко были тяжелыми, крепился как мог. Голос звучал спокойно, выдавали лишь слегка подрагивающие пальцы. — Вот поймите наше состояние, мы наступаем, жмем немца изо всех сил! Воюем неплохо, а нам в спину немецкие орудия колотят! А дальше нашу дивизию заперли в районе Барвенково. Ни вперед, ни назад — нет выхода! Пытаемся прорваться, а только все без толку. Столько народу напрасно полегло… А тут еще и авиация на наши позиции налетела. Били так, что голову нельзя было поднять. Шарахнуло и меня… А когда глаза открыл, смотрю, фриц идет. В одного пальнул, во второго, а я у него на очереди… Раненых они достреливали. И тут даже не представляю, откуда во мне силы взялись. Поднялся и смотрю на него. Думаю, главное, не свалиться, вот если сейчас рухну, так он меня просто лежащего пристрелит. Вижу, что-то в его взгляде переменилось, он качнул так стволом, дескать, туда иди. Глянул я назад, а там нескончаемая колонна из таких вот горемычных, как я… И у каждого в глазах такое отчаяние, что скулы сводит.

— Что было потом?

— А что было? Ад был! — как-то просто пояснил Иван Бойко. — Для нас даже помещения не нашлось. Просто огородили кусок территории в поле, вот это и был для нас лагерь. А сколько таких лагерей было по всей России!.. Никто и не считал… Каждый день более десятка красноармейцев умирало: кто от голода, кто от жары, кто от жажды… От ран, конечно, очень много поумерло. Ведь помощи-то никакой.