Б. Седов - Рок

Альберт кивнул и повернулся к Косте, а я сказал:

- Что-то я утомился сегодня. Вы тут разбирайтесь, а я поехал в Джексонвилль. Риту привезете туда.

Костя хотел что-то спросить, но я остановил его жестом:

- Потом. Все - потом. И пошел к машинам.

Мне хотелось остаться одному и переварить все то, что произошло за последние несколько дней. А потом меня ждала встреча с Ритой, и я хотел…

В общем, я много чего хотел.

Но больше всего я хотел забраться в ванну и до скрипа отмыть руки, которыми только что убил Марафета, посмевшего прикоснуться к моей…

Эпилог

Академик Владилен Михайлович Наринский был в ударе.

Ослабив галстук и расстегнув верхнюю пуговицу белоснежной шелковой рубашки, он произносил речь о русской мафии в Америке.

Подчеркивая важные моменты, он делал решительные жесты правой рукой, а левой время от времени прикасался к Рите, то приобнимая ее за плечи, то бережно прикасаясь к ее загорелой руке. Рита отвечала ему игривыми взглядами, ахала в нужных местах, трогательно складывала на груди руки, в общем - реагировала, как он хотел. И, похоже, она не просто умело подыгрывала его разглагольствованиям и распусканию перьев, а участвовала в этом дуэте совершенно искренне.

Мне это не нравилось.

Я смотрел на академика и его бывшую ученицу, и мысль о том, что они связаны гораздо теснее, чем можно было предположить, не оставляла меня. Откуда я знаю, может быть, они были любовниками?

Разум подсказывал мне, что ревность, это чудовище с гнилыми глазами, именно с гнилыми, а не с зелеными, как написала, томно закатив кокаиновые зрачки, какая-то сильно утонченная поэтесса, свойственна только неуверенным в себе людям, у которых не хватает смелости доверять тому, кого они, как им кажется, любят. Я твердо знал, что одним из признаков настоящей высокой любви является отсутствие ревности, кроме того, прочитал однажды, что это чувство недостойно настоящего мужчины, а в другой книге нашел вполне подходящее ко мне самому определение. Там говорилось, что не ревнивы только крайне самоуверенные люди. Уж я-то именно таким и был, и наверняка именно поэтому никогда не испытывал мук ревности.

Но в этот раз я почувствовал, как этот гнилоглазый зверь стучится в мою душу в надежде на то, что я пущу его в себя, что я позволю ему хозяйничать в моем сердце и управлять мною, что я позволю ему жить во мне и поганить мои мысли и чувства, превращая их в дерьмо. Почувствовав это, я разозлился, а когда сообразил, что пытаюсь ворваться в несуществующее прошлое, да еще и не свое, мне стало стыдно, и ревность пропала, оставив только запах, как в телефонной будке, где за минуту до тебя кто-то испортил воздух.

Я успокоился и налил себе пива.

Наринскийвещал.

- Вы еще молодой человек, - говорил он, - и поэтому, как все недостаточно пожившие люди, принимаете многие вещи такими, какими их видите. То есть - такими, какими они выглядят на первый взгляд.

И он бросил очередной, далеко не первый, взгляд на Риту.

- Вот вам элементарный пример. Ни одно социальное преобразование не происходит по воле народа. Народ, как самостоятельная сущность, способен только на кровавые бунты, не приводящие ни к чему, кроме многочисленных убийств тех людей, которых он избрал как идолов зла. Толпа, как известно, тупа, и ее можно направить куда угодно, но решает это не она, а те, у кого хватает умения, хитрости и смелости оседлать ее.

Он снял несуществующую волосинку с колена Риты, и мне стало смешно.

Заметив мою улыбку, он поднял бровь и сказал:

- А вы, между прочим, зря смеетесь. Сейчас вы поймете, о чем я говорю, и убедитесь, что ничего смешного здесь нет.

- Что вы, что вы, - возмутился я, - это я не по поводу сказанного. Честное слово!

Наринскийподозрительно посмотрел на меня и, решив, что не стоит принимать близко к сердцу гримасы одноглазого разбойника (и где только Рита его откопала), сказал:

- Ладно. Тогда нальем еще.

Мы с Костей пили пиво, а Рита с академиком - шампанское.

Налив себе и Рите «Советского», Наринский поднял бокал и провозгласил:

- За прекрасных дам! Мы дружно выпили.

Поставив фужер в пепельницу и даже не заметив этого, Наринский откашлялся и продолжил выступление.

- То, что я сказал выше, давно стало общим местом. Не менее очевидным является и то, что пресловутая перестройка - вовсе не воплощенное решение народных масс. Как всем давно известно, партийная верхушка, наворовав столько, что дальше уже некуда, столкнулась с проблемой использования захваченного богатства. Иметь фантастическую кучу денег и не иметь возможности свободно и открыто тратить их - нелепость, граничащая с горем. Осознав это, заинтересованные лица решают устроить себе некую своеобразную демократию. Подчеркиваю - именно себе, а не народу. То, что эту несчастную пародию на демократию автоматически получат еще и ничего не соображающие массы, в расчет не бралось. Могут делать с ней, что заблагорассудится. Все равно ничего не выйдет. Это вроде как дать дикому крестьянину принтер без компьютера. Вещь нужная, полезная, а толку с нее, как от лягушки красной икры.