Но сейчас – это другое дело. Он здесь сейчас не как поклонник, а как министр промыслов и океанов.
А если он ошибается, то он ничего не имеет против попробовать кнута в награду за серьезный проступок.
Показавшись перед зеркальной дверью, он возвысил голос:
– Прошу позволения войти в обитель ужаса.
– Входи, – резанул холодный и твердый, как сталь, голос.
Гилу Хьюгтону послышалось в ее голосе восхитительное нетерпение, и он шагнул вперед. Двери распахнулись, и Гилберт остолбенел.
Госпожа Кали стояла посреди комнаты, уперев кулаки в бедра, разведя локти, низко склонив лицо в маске домино, и ее вечно меняющиеся глаза горели, как изумруды, если смотреть через них на огонь.
В следующее мгновение они были как голубые алмазы, холодные и безжалостные, и от их взгляда у него засосало под ложечкой.
– Надеюсь, я не опоздал к началу встречи? – спросил министр.
– Ты слишком рано.
– Это хорошо.
– Я презираю торопливость.
Хьюгтон попытался сглотнуть. Язык был как кусок высохшей резины.
– Я... Я могу уйти, если вы позволите.
Тут он заметил алую розу на длинном стебле, воткнутую в звено цепи, опоясывающей ее лироподобные бедра. Быстрым движением руки Госпожа Кали выдернула розу и подняла вверх.
Повернувшись боком – он видел ее поднятые груди и лицо в профиль, и сердце у него замерло, – она поднесла розу к свету. Сжав алый рот, она стала отщипывать шипы со стебля.
– Приблизься, – прозвучало приглашение.
Он сделал несколько осторожных шагов. Тонкие пальцы отламывали шипы один за другим. Они падали на черный стеклянный пол с сухим тоненьким звуком, будто кошачьи когти стучали по фарфору.
– Расстегни «молнию», – приказала она.
– Зачем?
– Повинуйся!
Медленно, потому что сердце его колотилось, Гил Хьюгтон опустил «молнию» на брюках, а Госпожа Кали продолжала счищать шипы со стебля. Когда упал последний, орган министра уже был обнажен и заметно дрожал.
– Что вы соби?..
– Что ты мне сказал на днях? – нежно спросила она.
– Что вы никогда не прикасаетесь ко мне.
– А что еще?
– Что мы больше никогда не делаем ничего нового. – Голос его сорвался на блеянье.
– Значит, ты хочешь попробовать что-нибудь новое, не так ли? – спросила она мелодичным голосом. Она не глядела на него. Казалось, он вообще вне ее внимания. Подрагивающий член министра наливался твердой упругостью.
– Да, – сказал он, склонив голову, – очень.
– Очень – что?
– Очень, Госпожа Кали. Я очень хочу испытать что-нибудь новое, Госпожа Кали, – поспешно произнес министр.
На алых губах мелькнула мимолетная улыбка. Откуда-то над собой она достала высокий флакон с массажным лосьоном. Большим пальцем с черным ногтем она отковырнула крышку и погрузила туда стебель на всю длину. Комната наполнилась рыбным запахом. Рыбий жир. Тресковый, его любимый. Хьюгтон подскакивал на цыпочках в предвкушении.
– Что вы собираетесь делать?
– Кое-что новое, – ответила она, вытягивая стебель. С него стекали вязкие капли.
Министр облизнул губы.
– Правда?
Ее голос упал почти до шепота:
– Да, правда.
И она резко повернулась к нему, одной рукой схватила его набухший член, а другой глубоко вонзила в уретру смазанный стебель и стала двигать вверх и вниз, вверх и вниз, пока он не завопил от неслыханной боли и неслыханного наслаждения, какого в самых диких мечтах не мог себе вообразить.
Боль бросила его на колени. Он скорчился на полу, ловя ртом воздух и стиснув себя обеими руками, а под ним растекалась лужица рыбьих молок и темно-красного малинового сока.
Сквозь эту муку, как стальная игла, дошел до него ее голос:
– Никогда больше не жалуйся, что я не делаю ничего нового.
Генеральный секретарь ООН Анвар Анвар-Садат вошел сквозь зажужжавшую дверь в неожиданно роскошную приемную. Стены из белого с розовыми прожилками мрамора напоминали нежную кожу гаремных красавиц. По крайней мере так восприняли холодный мрамор его романтические глаза.
А еще были скульптуры. Чернокожая женщина с большим количеством рук, чем дает природа. И руки эти она держала так, что это был одновременно и вызов, и призыв.
Кали, конечно. Индуистская богиня смерти. Как подходит для женщины с компьютерным псевдонимом Госпожа Кали. Сверху вниз смотрели на него пустые глаза статуи – два слепых пятна.
Анвар-Садат заметил, что формы ее весьма зрелые. Это показалось ему многообещающим признаком. Анвар Анвар-Садат любил женщин сладострастных.
Читать дальше