Ждать было нечего, теперь он понял это окончательно и бесповоротно. Наверное, нужно было просто уехать из Москвы, временно потерять контакт со стаей («Серые Волки»; господи, надо же было такое придумать!), чтобы в голове все утряслось, улеглось и встало на свои места.
Кое-какие связи в криминальном мире у него сохранились еще с тех пор, когда он работал обыкновенным следователем. Странно, казалось бы: прокурор и вдруг водит знакомство с уголовниками! А с другой стороны, и не странно вовсе, а, наоборот, естественно: как можно не знать людей, с которыми работаешь, судьбы которых вершишь? Троих закрыл, четвертого отпустил с миром – вот и готов твой вечный должник, благодарный тебе по гроб жизни.
Среди таких отпущенных встречались и настоящие профессионалы, истинные мастера своего дела. Одному из них где-то с месяц назад Владимир Николаевич сгоряча даже выдал аванс, попросив, правда, повременить с выполнением заказа до особого распоряжения. Киллер, что называется, стоял в паузе, и теперь, судя по всему, пришло время нажать на «Play». Поторопиться с этим следовало еще и потому, что киллеры, как правило, долго не живут и смерть, опять же как правило, настигает их в самое неожиданное время и в самых неожиданных местах.
«Ну что, – мысленно спросил у себя Владимир Николаевич, – поехали?» И, подумав минуту, так же мысленно ответил на свой вопрос: «Да, поехали. А чего, собственно, тянуть? Рано или поздно Беглов со своими затеями их угробит; это было ясно еще тогда, в конце восьмидесятых, и жизнь его, увы, ничему не научила: как был копеечным гопником, так гопником и остался. А Макаров – просто энергичный, крикливый дурак, что при определенных условиях может сделать его намного более опасным, чем самый умный, хитрый и могущественный враг».
За окном проплывали, розовея в лучах утреннего солнца, похожие при таком освещении на горячо любимую Владимиром Николаевичем пастилу гигантские пластины окраинных микрорайонов. Железное лязганье под днищем вагона прекратилось, теперь поезд шел мягко, почти беззвучно, словно не катился по рельсам, а легко, без трения, скользил по ним к перрону Казанского вокзала. Даже не глядя в окно, по одному этому звуку было несложно догадаться, что состав пересек административную границу Москвы – государства в государстве, оазиса благоденствия в пустыне нищеты и повального пьянства, гигантской опухоли, которая стремительно разрасталась, высасывая жизненные соки из огромной страны.
Тут же подумалось, что ему, высокопоставленному чиновнику, государственному человеку, не пристало даже мысленно баловаться такими сравнениями. Но из песни слова не выкинешь; да-да, вот именно из песни. Вспомнилось вдруг, как в начале мая, играя вечерком на диване пультом от телевизора, он случайно наткнулся на интервью очень известной поэтессы-песенницы. Так вот, у этой почтенной дамы хватило ума на всю страну признаться, что, написав в течение года тексты всего-то к парочке песен, она имеет с этого необременительного дела триста тысяч долларов и может многое себе позволить – больше, по крайности, чем могла раньше. И это, по ее мнению, служит верным признаком повсеместного повышения уровня жизни простых россиян – таких, например, как она.
Ну, не дура?
Интересно, подумал он, как прозвучало это признание для какой-нибудь провинциальной учительницы, ткачихи или дворничихи, которая не знает, кому упасть в ноги, кого зарезать, чтобы раздобыть несчастные двадцать тысяч на экстренную операцию смертельно больному ребенку?
«А поделом, – привычно опуская на разъедаемые стыдом глаза непробиваемое забрало цинизма, мысленно обратился он к воображаемой мамаше. – Не ходи в дворничихи, и в учительницы не ходи – ходи в поэтессы-песенницы!»
Тут он понял, что опять тянет время, откладывая в долгий ящик то, что следовало сделать давным-давно. Дома за окном стали ниже и короче, изменили форму и цвет. Теперь вдоль насыпи неторопливо плыли слоноподобные, серые, как слоны, и, как слоны, тяжеловесные архитектурные изыски времен культа личности и более поздние постройки из закопченного год за годом проезжающими мимо тепловозами желтого кирпича. Заросшие копотью окна мрачно посверкивали кровавыми отблесками восходящего солнца, светофоры на перекрестках уже проснулись и заработали в дневном режиме: красный – желтый – зеленый и наоборот. Казанский приближался с каждым оборотом колес, а он все медлил – медлил, потому что не любил совершать необратимые поступки.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу