Илья Рясной - Дурдом

Я лениво потянулся и поднялся с кресла. Досматривать программу не хотелось. Вообще ничего не хотелось. «А у психов жизнь, так бы жил любой — хочешь спать ложись, а хочешь песни пой», вспомнилась песенка Галича. А еще у этого автора есть такие слова: «Отдохни здесь с денек как в доме отдыха». Кстати, и профессор советовал то же самое. Я и отдыхал. Правда, были некоторые неудобства. Из меня высасывали кровь, меня просвечивали рентгеном, меня облепляли проводами для снятия электрокардиограм мы, и, наконец, мне задавали множество вопросов. Постепенно выяснялось, что по состоянию здоровья я пригоден для зачисления в отряд космонавтов, вот только мучает шейный остеохондроз. Подозрений в своей нормальности я, только бы не сглазить, не вызывал. Дульсинский сказал персоналу, что я нахожусь здесь по просьбе одного из главных спонсоров и имею право на то, чтобы меня обслуживал сам профессор.

В клинике для пациентов царила демократия, естественно, в пределах этажа, а на прогулке — не дальше забора. За исключением обследований, процедур и уколов, а также сложных курсов лечения, нашего брата не напрягали.

Занимались все кто чем хочет, как правило, не в ущерб остальным. В основном пациенты не навязывали никому свое общество, были погружены в свои мысли, что-то шептали себе под нос. Или помалкивали, как мой новый знакомый «Шахматист», который, по-моему, знал всего три слова — «мат», «шах» и «повторим» — и пользовался ими весьма экономно. Он в первый же день затащил меня к шахматной доске. Играл я не так чтобы хорошо, но и вовсе не плохо.

Первую партию он выиграл у меня на пятнадцатом ходу. На второй партии он молчаливо дал мне фору коня. После каждой с позором проигранной мной шахматной битвы фора росла, пока начальное соотношение фигур на доске не стало совершенно абсурдным и унизительным.

Некоторые пациенты, угнетенные или, наоборот, возбужденные, искали общества. Они сбивчиво рассказывали о том, как вражеские силы у них считывают мысли, как кто-то подселяется в их сознание, как в голове что-то шуршит.

— Понимаете, молодой человек, они мысли крадут. Воры в черных очках. Все, кто в черных очках, воры. Я уж хотел начать с ними разделываться, но меня сюда на отдых взяли.

— Здесь их нет, — заговорщически шептал мне еще один новый знакомый, прижав в углу и затравленно оглядываясь.

Как человек, натаскавшийся за последнее время немного в психиатрических терминах, глядя на них, я довольно ловко диагностировал — тут имеет место Синдром Кандинского-Клерамбо, а здесь типичный «шелест мыслей», тут не иначе как «эхо мыслей»…

Некоторые пациенты нисколько не походили на ненормальных. Одни были прекрасными собеседниками, поражающими широкой эрудицией. Другие — наоборот, серые как валенки…

В клинике было немало интересного. На второй день пребывания в этой тихой обители я посетил под присмотром медперсонала выставку, расположившуюся на втором этаже, где были представлены произведения пациентов. Душевнобольные с радостью отдаются изобразительному искусству. По-моему, их картины мало отличались от тех, которыми заполнены московские выставочные залы что наталкивало на очередные грустные размышления, обычно закрадывавшиеся, когда я начинал сравнивать «большую землю» и этот тихий уголок.

Моя разведывательная работа шла ни шатко, ни валко. Я сумел составить общее представление о порядке в клинике, о том, как обстоит работа с пациентами, кто имеет доступ к базе данных, какова иерархия — административная и профессиональная. Присмотрелся я и к персоналу. Отлично натасканные предельно тактичные, профессионально безупречные работники. Не воруют, деньги не вымогают, психов не бьют. Новая популяция — люди, которым платят много, но требуют с них еще больше. Ничего особенно подозрительного ни в них, ни в жизни здесь я не замечал — обстановка нормальная, рабочая, дурдомовская. Вот только иногда ощущал я к себе пристальное зловещее внимание.

Затылком ощущал, позвоночником… Так оно и должно быть. Не могли мы ошибиться в расчетах. И спокойствие, значит, здесь обманчивое для меня. Взорвется оно. Ахнет так, что не разорвало бы меня в клочья…

Зевая, я брел по коридору. Мимо высматривающего что-то на потолке и расчерчивающего пальцем воздух дедка. Мимо красномордого работяги, сидящего на полу и заколачивающего в пол невидимым молотком невидимые гвозди — повторение привычных действий, профессиональный делирий. Вот как я уже научился их раскусывать! Вот выпишусь, всем — и сослуживцам, и знакомым — понаставлю диагнозы. Надо же применять полученные знания на практике. Кандидатов уже немало.