Виталий Каплан - Масть

* * *

И вот сейчас, в тёплой мутной тьме, всё это вспомнилось столь отчётливо, будто прозвучало только минуту назад. Хотя уже неделю как мы странствовали от деревни к деревне, сперва на восток, далее почти строго на север. Совсем уж без магии, конечно, не сумели – и волков понадобилось пугать, и сломавшиеся полозья чинить, и Планету лечить, когда у той подкова слетела, а мы с Алёшкой сию беду сразу не заметили.

Но покуда объясняться ни с кем не пришлось – места были глухие, малолюдные, а про Иных и говорить нечего. Так уж всюду складывается, что те в города тянутся, да желательно покрупнее. В сёлах разве что ведьму встретишь, да и то невысокого ранга. Упырям и оборотням тоже в городе вкуснее. Да и безопаснее, кстати. Каждый лишний труп в селе – это дело громкое, это всё равно что, стоя в ночи, масляным фонарём размахивать да кричать: «А вот я туточки!» Светлые живо прищучат.

Тем более странным казались мне здешние дела. Какой-то слишком уж наглый завёлся упырь. Совсем, что ли, непуганый? Ну, ничего, напугаем. Ибо шестнадцать трупов – это уже слишком.

Эх, видел бы меня сейчас Пётр Иванович! Исплевался бы весь: свою ж масть предаю, против Тёмного выступить собираюсь.

Всё-таки до чего же неприятный старик!

Впрочем, он бы мною тоже охотно закусил. Только вот зубы коротки.

Глава 5

За день погода явно улучшилась. Метель стихла, небо прояснилось, колючие звёзды перемигивались удивлённо: мол, что неймётся этим двоим? Что понесло их в ночь? Уж вне всякого сомнения, не церковный колокол, звонящий где-то вдали.

Между прочим, Рождество же завтра! Праздник, которого я так ждал первые десять лет моей жизни… да и потом тоже. Внутри вызревало ожидание чуда… хотя чуда и не случалось, если не считать таковым не объяснимую ничем радость. Не потому, что кончается пост, не потому, что впереди – Святки с пирогами, катаниями в санях и прочими удовольствиями. Всё это было важно, но всё это было не главное. Какая-то иная причина… чувство какой-то огромной, вселенского размера победы, к которой и я почему-то причастен. И долго ведь держалось. Помню же!

Год от году, однако, становилось оно слабее – а в декабре восемьдесят шестого и вовсе не пришло. Тогда уже мне, новопосвящённому Тёмному, всё про Христа разъяснили.

«Да тут и думать нечего! – едва ли не в голос кричал Александр Кузьмич и притоптывал юфтевым сапогом. – Просто Светлый Иной! Ну да, огромной силы, вне категорий – и скорее всего дикий! Самостоятельно в Сумрак слазил! Впрочем, тогда всё одно времена были дремучие, ни тебе Договора, ни Дозоров, ни Инквизиции. Добрый оказался малый, начал людей исцелять, пятью хлебами толпы народа кормил, мертвецов поднимал. А что Сын Божий, что Мессия и всё такое – это уже людишки опосля сочинили. Ну, может, и говорил он чего-то такое, может, ошалел от возможностей, ум и сдвинулся… без малого восемнадцать столетий минуло, как сейчас проверишь? Ну а когда не на шутку развернулся, тамошние же Светлые его и сдали! Слишком уж великие потрясения иначе случились бы. Иудеи-то его царём сделать хотели, а римлянам бунт не надобен – прислали бы пару-тройку легионов и оставили бы от Иерусалима мокрое место! Вот потому-то сообща на Иисуса навалились, магическую силу ему сковали да на распятие римлянам и выдали! А как иначе-то? С ним же по-хорошему толковать было бесполезно! Сколько раз уж пытались!»

Александр Кузьмич всегда, когда о божественном говорил, ужасно волновался, размахивал руками и брызгал слюной. Будто он не бывший кучер графа Беклемишева, а мало что не первосвященник Каиафа.

Я с ним не спорил – в конце концов, он наставник, ему виднее. Да и что я мог возразить? Из его слов картинка складывалась стройная, ясная, прямо как чертёж к задаче по геометрии. Только вот радости было жаль. Точно украли у меня что-то.

Потом оказалось, что украли не до конца. На Пасху восемьдесят седьмого радость вернулась – правда, уже не та, что раньше, а куцая какая-то, испуганная… вроде нищенки, которую сердобольные люди пустили погреться в сени. И потом тоже возвращалась. Я понимал, конечно, отчего: натура-то человеческая крепко во мне сидит, истинным Иным ещё не скоро стану, долго ещё химеры разума будут меня тревожить.

И конечно, ни с кем своими мыслями я не делился. Александра Кузьмича к той первой моей Иной Пасхе уже не было. Не Викентию же душу открывать… не говоря уже о Харальде. Что же до дядюшки, то с ним наверняка об этом поговорить было можно, но, если совсем уж честно, я побаивался.