Петров Александр - Созерцатель

Только нет у нас другого пути в Царство Небесное, только покаянием восходим в гору, только после горячих слёз раскаяния приходит великая радость спасения, когда в душе непрестанно звучат сладкой песней из детства, от земляничных полян, навсегда залитых солнцем и ароматом, когда в душе сияют радужными буквами – слова, желаннее которых нет ничего: «прощён!»

Конечно, мы вернулись в дом, запаслись корзинами, ведрами, чтобы вернуться на солнечные лесные поляны и собрать грибы с ягодой-земляникой. Грибы мы дома пожарили с картошкой и луком, а землянику – часть съели, часть сварили, а остальное оставили сушиться на столе под марлей, отчего вся изба буквально пропахла душистым земляничным ароматом.

После трапезы чуток отдохнули, а ближе к вечеру собрались прогуляться по лесу. Володя показал мне уединенное место, сокрытое от досужих взглядов. Он убеждал меня, что именно здесь когда-то стояла келья монаха-отшельника и даже назвал его имя: Спиридон. Это третье место, после храма и домашней келии, где он упражняется в Иисусовой молитве. А инок Спиридон по любви своей помогает ему. Мы, конечно, не упустили такой возможности, и вместе присели на травянистые холмики и стали перебирать четки. Уж не знаю, как у Володи, а мне на той поляне очень хорошо и молилось, и дышалось.

В ладонях пенилось земляничное мыло. Остро пахло детской несвободой, быть может потому, что этот сорт мыла всегда оказывался в рукомойниках детсадов, пионерлагерей, где детей закабаляют не меньше, чем взрослых в тюрьме. Этот пронзительный запах земляничного мыла в общих детских уборных перемешивался с запахом мочи и хлорки, с брызгами противной ледяной воды в грохочущую раковину с мутной водой и зелеными сгустками в ней, с матерной руганью малолетних хулиганов и мечтательными планами на завтра: футбол, костер, печеная картошка, бессонный «тихий час» с зубной пастой в ушах и в носу, воровство зеленых яблок из соседнего колхозного сада и традиционная драка с местными мальчишками.

Ладони механически перекатывали скользкий розовый брусок, взбивая белую пену. В ноздри проникал безжалостный запах, оседая где-то глубоко в груди прохладной тоской. А мысли уносились рекой времени, разливая во всем теле, душе, памяти – всюду, внутри и снаружи, чувство обреченности нашего земного путешествия. В груди клубились тоска по умирающему свету и мимолетному счастью, которое мы пережили – но и мудрое удовлетворение неминуемой конечности того мрачного и мерзкого, что так отравляет нашу жизнь.

В такие минуты прозрения прошлое представляется выпуклым, как шишка от удара дубинкой по лбу, без обычной ностальгической лакировки с непременным забвением всего подлого и страшного, что случилось с нами. Нет, в такие минуты истина вторгается в твои воспоминания жестокой правдой о твоих преступлениях, чтобы следом накатила волна горячего раскаяния, успокоившись в послештормовой тишине покоя, где остаётся лишь безбрежная тишина благодарности – высшего состояния человеческой души.

Каждый раз, когда судьба отрывала меня от обжитого комфорта и переносила в дебри неизвестности, когда терял друзей и родичей и попадал в общество чужих людей, когда на новом месте погружался в пучину одиночества – тогда заползали в душу и страх, и жалость к себе, и ропот, но именно в такие дни душа росла и крепла, да в боли, в тесноте и безлюдье – мужала и готовилась к подвигу, к чему-то большему, что не может произойти в комфортном состоянии. Должно быть ангел-хранитель выдергивал меня из трясины и поднимал на более высокую орбиту. И только приходило привыкание к новым условиям, появлялись новые друзья, свежие идеи, неизведанный вкус жизни – вот тут и наступал «момент истины», обычно под утро, на рассвете нового дня – и сердце наполнялось нечаянным счастьем и благодарностью моему таинственному, незримому путеводителю, который конечно же гораздо лучше меня знал, где, как и с кем лучше мне жить и почему.

Давно уже завершен вечерний туалет, я лежу на левом боку лицом к стене и, рассматривая аляповатый рисунок на коврике, Бог весть каким образом созерцаю величественную картину тишайшего океана абсолютного покоя, в зеркальной глади которого отражаются мириады звезд и большая круглая луна. Уже погружаясь в уютный омут сна, затухающим сознанием отмечаю про себя до сих пор витающий в избе аромат земляники и еще нечто: в центре сердца затихают завершающие слова благодарственной молитвы. Если ты умный, почему бедный?