Горшков Александр - Самарянка

Мишка заметил, что Варфоломей притих и, теперь повернувшись к стоящему к нему спиной отцу Платону, следил за обоими. Ему стало обидно за своего друга. Он без тени смущения посмотрел в глаза архимандриту и чуть улыбнулся.

– Много-немного, а держим на всяк случай. Поди, не в городах живем, не в столицах, где полно киосков с газетами да журналами. Варфоломей, а ну покажи, сколько там еще этого добра?

Не вставая с пола, Варфоломей как-то по-собачьи, на четвереньках, подполз к сумке и вытряхнул оттуда остаток лежавшей там пачки с долларами, а потом так же приковылял к Мишке и протянул ему.

– «Тонны» на две с половиной[50] потянет, – Мишка взглянул на пачку оценивающим взглядом, а потом бросил ее назад Варфоломею. – Я думал, ты давно спалил.

Поняв Мишкины слова по-своему. Варфоломей в один прыжок очутился возле печки и бросил туда всю пачку. К тому времени огонь в топке уже плясал веселыми язычками, и очутившаяся там пачка сразу занялась. Опешивший, остолбеневший лишь на мгновение отец Платон ринулся следом и, грубо оттолкнув Варфоломея, голыми руками выхватил из печи уже дымившиеся стодолларовые купюры. Он даже не пожалел своей дорогой модной куртки, погасив об нее слегка обугленные края.

– Слава Богу, – зашептал он, внимательно осмотрев пачку со всех сторон, – слава Богу… Целехоньки!

Мишка снова не сдержал смех:

– Да что вы так переживаете, отче! У нас этого добра полный сундук! Берите, нам не жалко!

Отец Платон метнул взгляд по убогой комнатке, ища этот самый сундук, но тут же понял, что теперь его просто разыгрывают.

– Я слышал, ты воевал где-то? – отец Платон снова овладел кипевшей в нем злобой и ненавистью к обоим. – Оно, между прочим, видно, что с головой у тебя не того…

Он многозначительно покрутил в воздухе правой ладонью. Потом, не дожидаясь ответной реакции, сунул спасенные доллары в боковой карман куртки и вышел вон. Но в дверях обернулся и язвительно процедил:

– Я еще разберусь, откуда у вас эти «бумажечки»! И, сказать по правде, не удивлюсь, если вас обоих или, по крайней мере, тебя, – он сверкнул глазами на Мишку, – отсюда увезут в наручниках.

К своему большому удивлению, Мишка был абсолютно спокоен. Ему ни в чем не хотелось оправдываться. Он вдруг почувствовал неведомое, необъяснимое облегчение, радость от осознания того, что у него забрали то, в чем укорил его старец – заработанные в ночном клубе деньги. Ему ни капли не было жаль этой утраты, даже если б они действительно дотла сгорели в печи, не доставшись никому. Напротив, Мишке теперь казалось, что именно такого поступка – решительного, без капли сожаления об утрате большой суммы – ждал от него отец Иоанн, а потому чувствовал на душе не только облегчение совести, но и радость пока что неосознанной до конца победы, происшедшей внутри него самого.

Утихомирился и Варфоломей. Сначала он сидел с радостным выражением лица возле печки, глядя, как огонь разгорается все сильней и сильней, а потом взял веревку и пошел в лес собирать сухие ветки.

Отец Платон, между тем, продолжал негодовать. Уже сев за руль, чтобы ехать в город, он вдруг выключил мотор и, громко хлопнув дверцей, решительным шагом пошел к маленькому домику, где жили старцы.

К отцу Иоанну он не вошел, а влетел, даже не постучав в дверь кельи и не сотворив уставную молитву. Старец сидел в своей колясочке, сосредоточенно слушая, о чем ему со слезами рассказывала немолодая женщина. Разговор между ними был очень тихий, прерываемый глухими рыданиями гостьи, и потому неожиданно шумное появление отца Платона мгновенно разрушило эту доверительную атмосферу. Женщина тут же спрятала заплаканное лицо в шерстяном платке, которым были укутаны ее плечи, и, стыдясь слез, повернулась к многочисленным иконам, висевшим в углу кельи.

– Вот полюбуйтесь, отче, до чего мы докатились! – прямо с порога начал отец Платон, вытаскивая из кармана куртки пачку зеленых купюр.

– И до чего же? – изумленно поднял глаза старец, глядя на возбужденного архимандрита. – Отчего вы, родненький, такой беспокойный? Никак обидел кто?

Отец Платон хмыкнул и, по-прежнему демонстративно держа пачку, с иронией в голосе ответил:

– Ваши воспитанники, простите великодушно, с жиру бесятся! Оттого и гневаюсь. Пока я день и ночь мотаюсь, чтобы хоть как-то поддержать нашу обитель, привлечь сюда лишнюю копейку, пока я не знаю минуты покоя и отдыха, некоторые жируют в полном смысле этого слова!

– Ай-яй-яй! – всплеснул сухонькими ладонями старец. – Сало, что ли, едят?