Во-вторых, богословие старца Софрония сформировалось как квинтэссенция его внутренней жизни, которая вся была великим поиском Бога: он сподобился редкого дара — неутолимой духовной жажды.
С малых лет на него оказывала интенсивное влияние семейная духовная среда, атмосфера молитвы и общения с Богом: сам он [уже тогда] получил от Бога великие дары. Он описывает, как няня выносила его на руках из храма и он видел два света: солнечный и другой, в котором он позднее узнал нетварный свет. В отрочестве и юношестве его внутренний мир отразился в живописи и напряженной памяти смертной, которая привела его к восточному мистицизму.
Старец Софроний, будучи художником, «пытался выразить вечную красоту, тайну каждого видимого предмета. Поэтому искусство было сильным средством, способным разорвать грани настоящей действительности и времени и возвести к новым горизонтам бытия. Эти художественные опыты носили некоторым образом мистический характер. Он вспоминал о нескольких опытах „выпада“ из времени и о созерцании „света творческого вдохновения“. Позже это позволило старцу провести четкую границу между естественным светом человеческого интеллекта и нетварным светом Божиим» [12] См.: Николай (Сахаров), иером. Основные вехи богословского становления архимандрита Софрония (Сахарова) // Церковь и время. № 3(16). 2001. С. 231–232.
.
Осознав грань между ограниченным и беспредельным, между окружающей его действительностью и вечной истиной, старец получил от Духа Святого дар памяти смертной; дар этот вызвал в нем жажду выйти за пределы ограниченного, возбудил поиск вечности. Это привело его в студенчестве к восточному мистицизму. «Так его искусство, его разум и его внутреннее состояние — словом, все привело его к неутолимому стремлению к абстрактному, т. е. трансцендентальному» [13] См.: Николай (Сахаров), иером. Основные вехи богословского становления архимандрита Софрония (Сахарова) // Церковь и время. № 3(16). 2001. С. 234.
.
Однако затем ему открылся Христос во свете нетварном. По свидетельству старца, в 1924 году, с Великой субботы до вторника Светлой седмицы, он пережил особенно глубокий опыт созерцания нетварного света. Тогда он понял свое великое онтологическое падение: он искал вечной жизни [вне Христа], в надличностном Абсолюте. Это породило в нем покаяние на многие годы, когда он ненасытимо предавался духовному плачу. Покаяние привело его в монастырь Святого Пантелеймона на Святой Горе, а затем в пустыню на Святой Горе, «страшную» Карулию, где он посвятил всего себя обильным слезам и плачу: так он жил человеколюбие и любовь Божию.
В-третьих, на терминологию богословия старца Софрония оказали влияние философские течения его времени, с которыми он сталкивался на жизненном пути.
Вначале на родине он узнал все «богатое наследие русской культуры XVIII и XIX веков, определяла которую христианская вера». Живя в этой среде, он «прочитал с большим воодушевлением творения Гоголя, Тургенева, Толстого, Достоевского и Пушкина» [14] См.: там же. С. 231.
. Россия в середине XIX века «пережила беспрецедентное пробуждение философской мысли». В основном влияние на русское общество оказывала западная философская традиция Средневековья, эпохи Просвещения и романтизма [15] См.: там же. С. 232.
.
Однако из всех философских течений наибольшее влияние на старца Софрония оказали о. Сергий Булгаков, русский эмигрант в Париже, который некоторое время был его духовным отцом, а также философ Николай Бердяев. О. Сергий Булгаков был выходцем из христианской среды, но, пройдя через атеизм, затем марксизм, идеализм, он впоследствии снова вернулся в христианство и, таким образом, от идеалистической философии пришел к «идеалистическому реализму Православной Церкви». Вынужденный эмигрировать в Париж, он стал преподавателем в Свято-Сергиевском институте [16] Религиозно-нравственная энциклопедия. В 12 т. Т. 9. С. 186 (на греч. яз.).
. Уже имея знания текстов отцов Церкви, он ознакомился с воззрениями западных философов: Канта, Фихте, Фейербаха, Гегеля, Шеллинга, а также Соловьева и Флоренского. Богословие Булгакова повлияло на триадологию старца Софрония, его учение о кеносисе, о Божественной Евхаристии, на христологию и антропологию. Однако старец Софроний переосмыслил взгляды Булгакова на основе своего личного опыта. Например, он говорил о кеносисе Слова не только на Кресте и в Воскресении, но и в Божественной Евхаристии. Таким образом, если старец и использовал элементы богословия Булгакова, то с величайшей осторожностью, осознавая ошибочность булгаковской софиологии, прислушиваясь к возражениям различных богословов по поводу воззрений о. Сергия [17] Николай (Сахаров), иером. Основные вехи богословского становления архимандрита Софрония (Сахарова) // Церковь и время. № 3(16). 2001. С. 236–239.
.
Читать дальше