Валентин Свенцицкий - Избранное

Он помолчал и шепотом повторил:

– Мы страшно греховны…

И я заметил, что на глазах его блеснули слезы.

Я начинал испытывать растерянность и беспокойство. Мне хотелось презрительно, даже злобно оттолкнуть в душе все, что он говорил. Но вместо этого я чувствовал, что выслушиваю все, как уличенный школьник.

Мне было противно и жутко.

– Ведь, в конце концов, различие Добра и Зла устанавливается не философией, – продолжал Николай Эдуардович. – Может быть, ум человеческий никогда ничего окончательного здесь не найдет. Но кто хоть раз почувствует разницу между сладким и горьким, тому никаких «теоретических» доказательств не надо, что это не одно и то же. Кто хоть раз сознает грех, не как отвлеченное нарушение заповеди, а как нечто органически недопустимое, другой природы, тому никто никогда не докажет, что Добро и Зло выдумали люди. Вот почему так поверхностны и бесплодны все эти «сомненья», пока они в области теоретических препирательств. Тут на половину фразерства. Уж коли сомневаться, коли уж такой трудный путь предназначен, так сомневайся самым страшным сомненьем: потеряй чувство этого различия, усумнись душой!

Здесь я не выдержал своей роли. Я почти выдал себя. Будь на его месте кто-нибудь другой, может быть, он понял бы все.

Последние слова Николая Эдуардовича были так неожиданны, так касались меня, были почти вызовом мне, что я потерял самообладание.

Как! потерять чувство Добра и Зла, какой-то там путь! Не к Христу ли уж!

Это было слишком.

Я быстро встал с дивана и, очутившись почти лицом к лицу с Николаем Эдуардовичем, грозно смотря ему в глаза, проговорил:

– Это неправда… это никакой не путь… здесь власть Антихриста!..

На лице моем дрожал каждый мускул. Я резко повернулся, подошел к окну и, прижавшись лбом к стеклу, стал смотреть на мокрые тротуары.

– Ты прости меня… лучше не будем об этом, – проговорил я сквозь зубы.

Николай Эдуардович подошел ко мне сзади, взял за плечи и, повертывая меня к себе, ласково поцеловал в лоб.

Я уж остыл, не сопротивлялся. Мне как-то сразу стало «все равно».

Ясно было, что он опять все понял по-своему и, уж конечно, в хорошую для меня сторону.

Да, воистину дана будет ему власть вести войну со святыми и победить их!

И вот я опять один. В комнате почти темно. Только с улицы мутный свет фонаря падает туманным пятном на стену. Угол, где стоит высокий деревянный крест, кажется таким черным-черным.

Снова та же пустота, одиночество, ненужность.

«Господи, что же такое „я“? Слабый, полумертвый уродец? К чему же я в этой вселенной, для кого я?»

«Катакомбы… Антихрист… возрождение… Добро и Зло…» Я бессвязно, одно за другим, повторял эти слова. Но и они были так же пусты, не нужны, как и все в моей душе.

Я машинально подошел к кресту и взялся за него одной рукою.

Прямо перед моими глазами был лик Христа, бледный и в темноте так похожий на покойника…

– Мертвец! Ведь и Ты мертвец?…

И вдруг, не сознавая, что это такое происходит, я встал на колени перед крестом и поцеловал подножие его. Снова встал и стал медленно один за другим класть земные поклоны.

Не подумайте, ради Бога, что во мне в это время шла какая-нибудь «борьба», какие-нибудь сложные «религиозные процессы». Ничего подобного. Наоборот, я в этом как-то совсем не участвовал и с какой-то поразительной объективностью смотрел на самого себя. Сознание мое ухватывало все до мельчайшей подробности.

… Я в углу… Зачем-то встаю на колени… пол такой холодный… башмак один неприятно скрипит… Как все нелепо! И зачем я это проделываю? Ведь это же игра – для кого она?

Но я не мог удержаться и все крестился, все целовал крест и прижимался лбом к холодному полу.

Снова я посмотрел на образ. Какое-то странное чувство пробежало во мне. Что это?… Не то воспоминание какое-то, не то просто так жутко стало.

Я остановился на минуту и, почти касаясь губами своими образа, сказал вслух:

– Господи, я знаю, что не верю, не могу поверить. Ты знаешь, какой я. Спаси меня, спаси меня. Ты все можешь простить. Не могу быть другим, а все-таки прости: ведь Ты один у меня, куда я пойду…

Холодно было, тихо кругом. Усталый, брошенный, никому не нужный, я сел на постель и стал думать.

Впрочем, я не столько думал, сколько бессвязно вспоминал.

И вдруг одно далекое воспоминание особенно ярко и неотступно встало предо мною.

Мне было лет шесть. Я спал с бабушкой. Комната была низенькая и всегда жарко-жарко натопленная.