Валентин Свенцицкий - Избранное

Итак, я был жених. Повторяю, это со стороны внешней, что же касается стороны внутренней, то вряд ли можно с точностью сказать, кем, собственно, я был.

Я любил Верочку – по-своему, конечно. Я знаю, что любил ее; теперь мне не для чего и не перед кем лгать. Любовником, положим, в отношении ее я себя не чувствовал, но зато жалость, размягчающую душу, сантиментальную и слезливую, испытывал всем существом.

Я ласкал ее – и мне плакать хотелось. Я в ней и себя как-то жалел, уродство свое, мертвечину свою. Чем ей бывало веселее, чем звонче раскатывался ее смех, тем острее щемило мне сердце и жалостнее была моя ласковость.

– Ну, будет, ну пойдем, родной мой, – говорила она, близко-близко наклоняясь к моему лицу, и тащила меня куда-нибудь гулять или кататься.

И я нежно ласкал ее руку, такую хрупкую, такую маленькую, совсем без мяса.

Но все же я не столько любил ее, сколько привык к ней. А ведь привычка для меня, может быть, опаснее любви!

Привычка как ватой всего обертывает. Перестают колоть тебя всякие так называемые «впечатления» – засыпаешь, успокаиваешься…

Я привык к ее лицу, оно меньше других подымало во мне надоедливых вопросов. Привык к смеху – он меньше, чем смех нового человека, раздражал и озлоблял меня. Наконец, привычка к ней успокаивала, по крайней мере отчасти, мой страх смерти: все вдвоем как-то храбришься, а ведь с чужим человеком никогда «вдвоем» себя не почувствуешь.

Я заговорил о встрече с Марфой, потому что она имела самые роковые последствия для дальнейшего развития моего «романа».

Марфу в деревне я всего только один раз, тогда на елке, и видел. Образ ее до странности быстро исчез из моей памяти. Первое время по приезде из деревни я совершенно не вспоминал о ней, точно и не видал никогда.

Но это продолжалось недолго!

Скоро началось нечто нелепое, я бы сказал, дьявольское, если бы верил в дьявола. Наваждение, если хотите.

Красный рот ее, матовые щеки, блестящие белые зубы стали положительно преследовать меня.

Началось это так же внезапно, как внезапно исчезла она из моей памяти в деревне.

Ни о чем другом, кроме лица и тела ее, я не мог думать. Не хочется мне долго останавливаться на этом. Я уж каялся в своей извращенности. Ну, одним словом, крепкое тело, здоровое, стихийное, некультурное, где-то там, в захолустной деревне, которое при «свободе нравов» всякий может трогать, – а она только, небось, смеется весело, зубы свои показывает, – дурманило меня, наполняло меня злобной ревностью, доводило до истерики. На всех и на всем я готов был выместить свою безумную злобность. Все стало мне противным, досадным. Ну и прежде всего, конечно, Верочка.

Мне легко было над ней измываться. Еще бы! Она – маленькая, тоненькая Верочка – полюбила меня по-настоящему.

Я часто с боязливым любопытством смотрел, как она ласкалась ко мне всем существом своим, нежным, хрупким, как стебелек. «Неужели меня можно так полюбить?» – вертелось тогда в мозгу. Очевидно, можно было!

Вообще я должен сказать, что Верочка страшно изменилась за это время. По приезде из Македонии я буквально не узнал ее, хотя по внешности она почти не изменилась.

Словно вся она, менявшаяся постоянно в разные цвета, настроения, вдруг застыла, увидав перед собой что-то глубокое, новое, неожиданное. Притихла вся, стала такая кроткая, послушная, нежная. Вся сила жизни ее сосредоточилась в одном напряженном порыве, и потому неподвижность эта не была тяжелой, бездушной, она вся полна была трепетной углубленной жизни. Я звал ее часто «маленькой героиней». Именно «героиня»! Без всякой позы, просто, серьезно, она способна была на подлинное геройство, на какое угодно самопожертвование.

И такой ребенок – святой, беззащитный – попал в лапы мертвецу!

Ну, и началась потеха!

Я не стану рассказывать всех безобразных сцен, которые начались под влиянием «наваждения» и стали повторяться все чаще и чаще по мере того, как образ Марфы порабощал мое воображение, сковывал всю мою жизнь.

Расскажу только об одном вечере для «образчика».

Осень была в разгаре. Слякотная, черная, с бесконечными дождями, холодным ветром. Отвратительное время года, кажется, созданное для того, чтобы петь торжествующую песнь смерти.

Осенью я редко бываю на кладбище. Слишком даже для меня! Покойника кладут почти в воду, холодную, желтую от глины. Говорят, тело так разбухает, что доски гроба лопаются!

Я, как Иуда, не могу найти себе место в это подлое время.

Вот мне и пришла счастливая мысль: самую смерть себе служанкой сделать. Утилитарная натура! Я хотел воспользоваться осенью и прогнать от себя Марфу.