Валентин Свенцицкий - Избранное

– Ах ты, Господи, – нетерпеливо проговорила Верочка, – для чего живут. Для того же, для чего и все.

– То есть для того, чтобы умереть, – отрывисто сказал я.

– Совсем нет, умирают потому, что это необходимо, а живут для того, чтобы быть счастливыми.

– Да, но какое вы имеете право быть счастливой, когда все уничтожится и вы не можете иметь ни к чему никаких привязанностей. Неверующие люди живут в номерах – со смертью для них конец всему: уехали из номеров и никогда не вернутся. Но разве можно любить то, что дано на два дня?

– Вот и неправда, – воскликнула Верочка. – Если жить в номерах один день, тогда, конечно, ни к чему привыкнуть нельзя, а если всю жизнь, так отлично можно, все равно как на своей квартире. Вот вы здесь месяц живете, и то уже к нам привыкли.

– Я другое дело. Я человек верующий. Но вы не имеете права ко мне привыкнуть.

– Но почему же?

– Потому что, по-вашему, вы сгниете, я сгнию – и всему конец.

– А может быть, я не сгнию, – сказала она, и я не видел, но чувствовал, что у нее смеются глаза.

Я пожал плечами.

– И вы тоже сгниете? – спросила она.

– Сгнию…

– И скоро?

– Скоро, – резко сказал я и отвернулся.

Она замолчала, задумалась, и всю дорогу мы проехали молча.

Я ничего не мог поделать с Верочкой. Она говорила очень смешно, совершенно по-детски, и все-таки ее выходки действовали на меня лучше всяких глубокомысленных аргументаций. В ней все было жизненно, радостно, безбоязненно, и под влиянием этого тоска переходила в грусть, страх – в неясную тревогу, и бессмысленная надежда на какое-то «воскресение» шевелилась за всеми, казалось, навсегда выстраданными и решенными мыслями!..

Я тогда не понимал, что все люди такие же, как я, но не все называют вещи своими именами.

За эти два месяца одна сторона моей личности в благоприятных условиях развилась до чудовищных размеров – это сантиментальность. Я ведь очень сантиментален. Но, как я уже говорил, моя сантиментальность обыкновенно выражалась в жалости, и то в редких случаях. Теперь вся размягченная, успокоенная душа моя предалась мечтательности. Прежде я плакал от злобы и отчаяния – теперь стал плакать от смутных, почти безотчетных грустных, но сладких чувств.

Я даже завел себе особое место, куда уходил специально для своих мечтаний. Это был маленький балкончик в мезонине.

Вас, может быть, удивят мои мечты. Может быть, вы подумаете: так не может мечтать грубый, развратный, жестокий и безнравственный человек. Но, Бога ради, не судите так поспешно.

Всякий человек способен на все! Может, на костер пойдет, а может, ограбит.

Я не знаю, хороша или нет слащавая сантиментальность.

Не знаю и не чувствую, что лучше: насиловать женщин или плакать и целовать засохшие цветы.

Но исповедь должна быть полной. И если вы знаете, что я в своем воображении могу быть зверем, то знайте, что я могу быть и вздыхателем!

Перед маленьким балкончиком, внизу, зеленела недавно посаженная липовая аллея. Ее посадила Верочка. Часто я приходил туда. Деревья в моем воображении вырастали, аллея становилась тенистой, почти темной. Сад превращался в столетний запущенный парк, клумбы почти теряли свою форму, они зарастали дикой мальвой и полынью, обвитой плющом.

Дом почти разрушен, крыша провалилась. Ставни отлетели. Я, старенький-старенький старичок, Бог весть какими судьбами занесенный в эти края, сижу на скамейке, смотрю на балкон, и теплые слезы о невозвратном прошлом бессильно текут по моим щекам. И чудится мне, что вот-вот появится милое веселое личико, раздастся детский веселый смех, мелькнет розовенькое нежное платье и она, Верочка, бросится ко мне, поцелует, оглядываясь, как бы кто не увидал, и, увлекая меня в темный сад, скажет:

– Ну, монах… пойдемте, там никто не увидит.

А с балкона незаметно сойдет маленький Трофим Трофимович со своею всегдашней улыбкой, поцелует меня в щеку, погрозит пальцем Верочке.

– Ты у меня, стрекоза, – скажет он…

А мы, смеясь, убежим от него в прохладу парка.

Но все это мечты. Они не придут. Передо мной полусгнивший балкон, оборванный виноград стелется по земле… Верочки давно уже нет здесь – она умерла. И не прежняя Верочка, а сморщенная старушка тлеет теперь в земле. Трофим Трофимович тоже умер, и сам я чувствую, что скоро и мой конец.

И снова, еще обильнее, текут по моим щекам слезы. Робко, тоже загрустившись, шелестит надо мной разросшаяся липа. Прилетел шмель, стукнулся о мое плечо и закружился над стволом липы. Несколько уцелевших роз тихо покачиваются из стороны в сторону. Какая-то серенькая птичка села на дорогу, но, увидав меня, снова вспорхнула. И снова, день за днем, встает передо мною прошлое, и снова я плачу от жгучей жалости к самому себе…