Эдуард Тополь - Московский полет

– Последнее время я думаю, что лучше все-таки ехать не одному, а вдвоем. С женой. У меня есть на этот счет кое-какие планы…

И в этот момент за стеной, у соседей, прозвучал по радио перезвон кремлевских курантов, потом эти куранты пробили шесть утра и грянул гимн Советского Союза. В ту же секунду на кухне появился Яшка, брякнулся задницей об пол, задрал морду и громко завыл в унисон гимну, Семен запоздало схватил его за ошейник и потащил из кухни в свою спальню. Но Яшка упирался всеми четырьмя лапами, вытягивал голову из ошейника и тоскливо и громко подвывал Гимну. Это было еще одним уникальным Яшкиным свойством: его собачье сердце легко выносило любую музыку – от еврейской и русской до рок-н-ролла, но он терпеть не мог Гимн Советского Союза, этот гимн разрывал его собачье сердце.

– Заткнись, дурак! Нас из-за тебя в тюрьму посадят! – просил Яшку Семен, оттаскивая пса в свою спальню – самую дальнюю комнату от соседей. А я подошел к окну.

За окном была сизо-темная, заснеженная, холодная Москва с уходящими в низкое небо черными дымами. Где-то там, в этом восьмимиллионном городе, жила женщина моей жизни, которую я уже три года старался забыть. Но она снова звала меня. Зачем?

Внизу, вдоль Бескудниковского бульвара, шеренгой стояли одинаковые, как костяшки домино, двенадцати– и шестиэтажные дома московского пролетариата. Талантливый пролетарский архитектор аккуратно поставил эти костяшки одну на попа, а следующую на ребро, и так – до конца заснеженной перспективы. Из подъездов этих домов уже выскакивали темные людские фигурки и, сунув руки в карманы, оскальзываясь в сугробах и наклоняясь против встречной поземки, бежали к автобусной остановке. А над всем этим леденящим городом с его грязными сугробами, дымами и загорающимися окнами звучал – в сопровождении Яшкиного воя – Гимн Советского Союза. И две эти музыкальные темы поразительно полно выражали внутреннюю и внешнюю суть нашей жизни.

В вестибюле гостиницы «Пекин» стояла малознакомая увядающая женщина в дубленке, в черных сапожках, с цыганским платком на плечах. У нее было маленькое бледное лицо с какой-то ужасно тонкой, чуть ли не просвечивающей кожей. Но у этой женщины были Анины волосы и Анины глаза.

– Здравствуйте. Спасибо, что вы пришли… – сказала она нам с Семеном и тронула мою руку своей холодной рукой. – Я бы хотела поговорить с тобой, Вадя.

– Что-нибудь случилось? С твоей мамой? С Филиппом? – спросил я, еще стараясь держаться отстранение, на дистанции трехлетнего разрыва, хотя внутри у меня уже все защемило, заныло и съежилось.

– Нет, ничего, – сказала она. – Филипп закончил МИМО и сейчас в Колумбии, на практике. Спасибо тебе, ты спас ему глаза. Ты должен быть очень счастлив: наша мама молится за тебя каждый день.

– Ой! – вдруг сказал Семен. – Извините, я вспомнил, что у меня есть срочное дело, мне нужно бежать!

Я изумленно посмотрел на него, но он ухитрился избежать моих глаз и тронул Аню за руку.

– Всего хорошего, Аня! Рад был вас повидать. Пока! Увидимся! – и мне, уже уходя: – Старик, я сегодня, наверно, не приду. Я вспомнил, что обещал сестре починить швейную машину. Пока!

И он убежал, как предатель. Аня посмотрела мне в глаза: – Может быть, мы поужинаем?

Я усмехнулся: – Только если платить буду я.

– Хорошо, Вадя, – сказала она, изумив меня этим смиренным тоном. – Хочешь прямо здесь, в «Пекине» – Мне все равно, Вадя.

– Здесь нет очереди, И здесь дают прекрасную утку по-пекински, – я взял ее за руку и повел к гардеробу ресторана. Там я принял дубленку с ее плеч и поразился еще раз: на ней было черное прямое платье, совершенно скрытое, со стоячим воротничком. Но не платье поразило меня, хотя она никогда не носила ничего черного, а то, что осталось от нее в этом платье – худая, без груди и бедер маленькая женщина.

Тут эта женщина перехватила мой взгляд и сказала с Аниной усмешкой:

– Ты так смотришь, что я, пожалуй, надену дубленку Все равно мне холодно…

И она отняла у меня свою дубленку, набросила ее на плечи и так, с дубленкой внакидку, прошла со мной в ресторан. Было начало восьмого, будний день, в «Пекине» было полно свободных мест, и в те годы в московских ресторанах еще не было проблем с продуктами. Мы заказали какие-то китайские салаты из водорослей, кальмара и утку по-пекински. – И, если можно, мне шампанского, – попросила Аня. Я посмотрел ей в глаза, она усмехнулась:

– Не бойся, я не стану буянить. Мы просто нужно чуть выпить, а то я тебя боюсь. Ты такой чужой… – Я заказал бутылку шампанского, Аня сказала: – Не смотри на меня так, пожалуйста. Я поправлюсь. Просто я очень болела. Полгода. – Что с тобой?