Эдуард Тополь - Московский полет

А здесь, в стране, где все рушится, где бастуют шахтеры Кузбасса, железнодорожники Азербайджана и русские строители в Эстонии, где каждый день льется кровь то в Узбекистане, то на Кавказе, где Москву по ночам накачивают войсками, где со дня на день ожидается массовая бойня между бандами московских рэкетиров, где евреи получают письма о том, что ровно через две недели их будут резать, где люди открыто стоят на улицах с плакатами «Долой КГБ!» – здесь полное ощущение, что антикоммунистическая революция уже состоялась, власть КПСС свергнута. И – речи, речи, речи, упоение свободой слова:

– Последнее выступление Лигачева не дает никакой надежды на решение вопроса. Потому что опять предлагается интенсивное вложение средств в государственную экономику… – гремело с трибуны.

Господи, думал я, да ведь это всероссийское Учредительное Собрание – первый русский парламент, который по приказу Ленина был нагло распущен 5 января 1918 года матросом Железняком. Матрос подошел тогда к председателю Собрания и сказал: «Караул устал. Ваше Собрание закрывается!». И так оно и закрылось тогда навсегда и возродилось теперь вот здесь, в Доме кино. Но надолго ли? Очередной Железняк – из тех, которых привезли сегодня ночью в Москву на армейских платформах, – может войти сюда в любую минуту и сказать застенчивому Попову: «Караул устал!». И что они будут делать тогда – эти 393 самых левых и таких красноречивых народных депутата?

Тут я увидел, что снизу по проходу, прыжками перескакивая через ступеньки, бежит наверх какой-то парень, его взгляд прикован к моей персоне. Так, подумал я, сейчас меня будут брать. Я сунул блокнот в карман, вспомнил нью-йоркского раввина Стерна, которому гэбисты поломали пальцы, и мысленно произнес: «Барух. Ата… Адонай… Элохэйну…» К сожалению, дальше я не знаю в этой молитве ни слова, к тому же этот парень запыхавшись, уже остановился передо мной и почти выкрикнул:

– Вы – здесь?!!! Вы?!!

В его голосе было больше восклицательных знаков, чем допускают правила стилистики.

– Well. – на всякий случай промямлил я по-английски и, забыв о еврейском Боге, мысленно возопил к Шестому американскому флоту.

Парень плюхнулся в соседнее кресло, говоря:

– Это невероятно! Вы – здесь! Это просто Кафка! Меня зовут Андре де Нешер, я корреспондент «Голоса Америки». Две недели назад мы открыли в Москве свой постоянный корпункт, но телефона у меня еще нет, вот мой адрес…

У меня отлегло от сердца – этот меня арестовывать не будет. Шестой флот мог отменить боевую тревогу. Несколько лет назад, в период успеха «Гэбэшных псов» и «Кремлевских лис», журналисты «Голоса Америки» брали у меня интервью чуть не каждые два-три месяца, вот откуда меня знает этот Андре.

– А то, что вы здесь – это не Кафка? – спросил я у него.

Андре не успел ответить – какой-то шелест прошел по залу. Мы посмотрели вниз. Там, у левого бокового входа, стоял Борис Ельцин. К нему ринулись журналисты и телеоператоры. Андре тут же вскочил и помчался туда. Я взглянул на часы. Было ровно 11.30 утра – Ельцин опоздал на заседание на два с половиной часа. На ходу отвечая на какие-то вопросы, он сел в пятом ряду, посидел минуту и вышел из зала. За ним опять ринулись журналисты. Поколебавшись и мало надеясь на успех, я тоже пошел из зала.

Ельцин стоял в фойе в окружении группы советских и иностранных журналистов и говорил какой-то женщине:

– Нам нужно создать демократический прецедент – выпустить свою газету без согласования с ЦК и с Политбюро…

Женщина быстро записывала за ним в блокнот. Сколько раз я уже слышал, что Борис Ельцин – человек опасный, что шторм народной популярности выбросил его на сцену русского политического театра просто в пику партийной элите, и теперь он умело плывет на ветрах этой популярности, но, партаппаратчик по закваске, он, если придет к власти, станет новым русским диктатором. Ведущие американских информационных телепрограмм показывали его по TV почти каждую неделю, но с каким-то почти очевидным пренебрежением и усмешкой и постоянно давали понять своим зрителям, что Горбачев – это великий руководитель, а Ельцин – так себе, кукольный театр.

Теперь я стоял в двух шагах от этого Ельцина и рассматривал его в упор. Сразу бросилось в глаза, что он приобретает западный лоск. Исчезла кастовая партийно-кремлевская полнота, которая была заметна еще два года назад в телеинтервью Дайане Сойер. Нет живота. Черный костюм отличного покроя сидит тютелька в тютельку на высокой фигуре. Белая импортная рубашка. Галстук повязан идеально.