Эдуард Тополь - Завтра в России

Я – Россия ковыльная,

Я – Россия степная!…

Господи, каким исполинским звучанием наполнились теперь эти простенькие поначалу слова! Как мощно, какими широкими крыльями звука поднял их оркестр! И как вольно, страстно и могуче парит над этой музыкой глубокий голос юной певицы, голос Родины-матери! И как вдохновенно-ликующе принимает все это зал – кажется, прикажи им эта Пастушка пойти сейчас на новых татар или французов, и они ринутся в бой – с радостью, с песней, с именем Бога и Родины на устах…

Да! Вот что нужно сегодня народу – победа! Не пассивное сопротивление западной экономической блокаде, а короткая победоносная война – вот что нужно стране! Народ душевно угнетен экономикой, разрушенной Горячевым, а у армии после Афганистана вообще синдром трусости. Значит, нужно влить в народную кровь адреналин победы, как сделал это Рейган с американцами высадкой войск в Гренаде. Да, нужно вздрючить народ, объединить, сплотить! И ничто в мире не возбуждает и не пьянит народы так, как кровь поверженного народа-врага.

Он, Роман Стриж, встряхнет нацию.

Громкие настенные часы-ходики показывали почти шесть утра. Поглядывая на минутную стрелку, восьмилетняя Наташа торопливо высюпывала из блюдечка горячий чай – у нее оставались считанные 3 минуты на массу дел! Перво-наперво поставить на чайник тарелку с картофельными оладьями, которые она с вечера приготовила для отца, пусть согреются до его прихода – это раз! Натянуть на ноги вторую пару шерстяных колготок – два. Затем сунуть ноги в валенки, надеть пальто, шарф и шапку-ушанку – три, четыре, пять, шесть. После этого: погасить свет, запереть квартиру… ой, забыла – вытащить из холодильника брикет мороженого китового мяса, чтобы он разморозился до прихода мамы, которая еще с ночи ушла на работу в трамвайный парк…

– Говорит Екатеринбург, уральское время – шесть часов утра. Доброе утро, дорогие товарищи! – старательно-бодрым голосом объявил теледиктор. – Передаем последние известия! Патриотическая опера «Весна России» удостоена Ленинской премии за выдающийся вклад… Наташа выключила телевизор и, скатившись по темной парадной лестнице, выскочила на улицу, на ходу накручивая шарф на шею. Морозный воздух тут же, на первом вдохе перехватил дыхание – прямо ноздри слиплись. Дыша ртом, она побежала по черной улице. Отец бы, конечно, сказал: «Закрой рот! Дыши носом!». Он вообще воспитывал ее по-армейски, как мальчишку, то ли потому, что понятия не имел как играть с ней в куклы, то ли потому, что она родилась всего через год после его возвращения из Афганистана…

Наклонив голову вперед и спрятав подбородок в шарф, девочка побежала по улице, свернула за угол. Темные, заснеженные улицы с высокими слежавшимися сугробами-отвалами вдоль тротуаров, по которым бежала Наташа, были похожи на прифронтовые – ни света уличных фонарей, ни машин. Но в этой пустой темноте, продуваемой леденящей поземкой, слышалось и угадывалось какое-то торопливое движение: людские фигуры выскакивали из подъездов, кутаясь в пальто, куртки или бушлаты, спешили туда же, куда бежала Наташа. На их пути клацали двери других, таких же темных подъездов, новые фигуры присоединялись к уже идущим, нет почти бегущим людям, и все ревниво следили, чтобы тот, кто вышел из дома позже, не обогнал впереди идущих. Заледенелые тротуары гулко отражали их быстрые шаги, муравьиные цепочки спешащих людей соединялись с такими же цепочками, вывернувшими из соседних улиц и переулков, и вот уже все ускоряют шаг до предела, а потом бегут. Так спешат в бой, на баррикады и в очередь за хлебом.

Выбежав, наконец, на темный и вьюжный Гагаринcкий проспект, люди с разбегу натыкаются на огромную черную очередь-гусеницу, вытянувшуюся на шесть кварталов к магазину «ХЛЕБ». «Кто крайний? – слышатся запыхавшиеся голоса. – Я за вами! Какой номер?…»

Но Наташа не стала занимать очередь. Она увидела пузырь скандала впереди, на маленьком пятачке между крыльцом магазина и хлебным фургоном, и с ходу побежала туда. Там, наблюдая за разгрузкой хлебных лотков и крепко держа в руках свои хлебные карточки, стояли под стеной магазина первые три десятка очередников, а рядом с ними затевала драку группа мужиков.

– Дай! Дай я ему врежу по харе!… – вырвался из рук своих приятелей какой-то хмырь.

И то же самое делал его противник, крича: