Наталья Арбузова - Поскрёбыши

Маринкины депрессивные психи темную часть года, считай, пережили. Солнце на лето, зима на мороз. Маринка кукует в стекляшке. Одна, это уж как водится. Смешит преуспевающего мужа и толкового старшего сына - денег мало, огорчений не оберешься. Клиент идет отнюдь не косяком. От леса прилетают синички, когда и снегири. Северо-восточный ветер задувает во все щели. Несет ясную бесснежную погоду. Гонит гостя лет сорока с небольшим. Полушубок, хорошая русая борода. Один из тридцати троих богатырей. Скорее их дядька – по возрасту. Переходит наискосок улицу, прикрывая щёку воротником. Без колебаний переступает порог. Кланяется приветливо, садится прочно. Как снял рукавицы – рука без кольца. Тогда и Маринка свое кольцо прячет под казенную бумагу – из солидарности.

Клиент долго, не по-клиентски, рассказывает, до чего хорошо у них в Воркуте. Дети, внуки ссыльных интеллигентов. Никто в Москву не рвется. Вот друг уехал – и пропадает тут в депрессии. Вопрос – как увезти его назад. Постепенно рассказчик теряет нить разговора, умолкает и сидит, глядя в глаза собеседницы. Сидит долго, как пес на хвосте перед закрытой дверью. Маринка его не торопит. Но ей уж начинает казаться, что в обетованной Воркуте не всё так гладко. Ма-аленький островок высокоцивилизованной жизни. Проблема написана на лбу клиента. Похоже, он готов увезти в Воркуту не только своего несчастного друга. Первый случай в Маринкиной недолгой практике, чтоб человек так оплошал. Пора вытаскивать из-под картонной папки руку с кольцом. Кольцо блеснуло как кынжал. Теперь все усилия Маринки направлены на то, чтобы облегчить клиенту отступленье. Да он и не делал никаких шагов. Делал, делал. Сидит молчит. Не ловит брошенного Маринкой каната. Не поддерживает разговора об ее муже, что по приезде в Москву так трудно привыкал. Молчит уже четверть часа. Когда Маринка его наконец выпроваживает, она готова зарубить на стенке: мы все психи – в различной степени. И сесть наконец писать прозу.

Новая весна пришла робко, виновато. Свершился первый год великого сиденья Маринки в психконторе. Ей не довелось никого вытянуть из трясины, как собаке Травке мальчика Митрошу. Бредовая жизнь потихоньку лила воду на мельницу Маринкиной писанины. Сегодня наконец погода улыбнулась. Пришли в движенье облака и ветры. Весь живой пейзаж прошлогоднего апреля, полного надежд, течет перед Маринкиными стеклами. У порога выстроились шеренгой четверо рыцарей, уж являвшихся сюда с четырех концов света. Трубят в серебряные трубы, выкликая на любовный турнир: Марина! Марина! Та стоит, как Афродита в морской раковине, качаемой прибоем. Влажные ветры доносят запах четырех океанов, не считаясь с пространством. Давний голос из девичества монотонно шепчет: вновь ты родишься из розовой пены точно такой, как теперь. Но Маринка уж замкнула слух, равнодушно и спокойно. Я оказалась сильней нее в затеянной хороводной борьбе, и мне горька моя победа. Нет, это она оказалась благороднее – мне радостно пораженье. Потому что на земле две дороги – та и эта. Та прекрасна, но напрасна – эта, видимо, всерьез. Третью проводит перо по бумаге. Пойдем, Маринка, странствовать. Такие с тобой друзья, такие с тобой сироты.

Музыкальный момент

В Юрмале вечерами по берегу прогуливалось хорошее общество – те, что ездят на электричке в Домский собор слушать орган. Нарядные люди двумя потоками ходили навстречу друг другу, взявшись под руки. Их было много, и променад их тянулся долго. Холодное солнце садилось в море. Сознанье собственной респектабельности не могло компенсировать гуляющим такой потери.

А публика из партера Большого зала Московской консерватории двигалась в фойе по кругу, как слепая лошадь на водокачке. Скромные завсегдатаи амфитеатров в этот мальштрем обычно не попадали. Но красивый, чуть сутуловатый Лёвушка спускался вниз и крутился в образовавшейся воронке, заложив руки за спину, возле какой-нибудь почтенной дамы с дочерью. Иной раз он мог поотстать, послушать, что говорят сзади и пересказать от себя рассеянной приятельнице. Если та кланялась более влиятельной даме, Лёвушка тоже отвешивал поклон. На следующем концерте из фешенебельных он уже отваживался пришвартоваться к той даме, рангом повыше. Ранжировал дам Лёвушка безошибочно, по соотношению приветствия и ответа на него.

Музыку Лёвушка любил, но это к делу не относится. Сидя под Вагнером в берете (то есть Вагнер был в берете, а не Лёвушка) – прилежно следил, кто из супруг потенциально нужных ему людей сегодня присутствует. Инструменты подстраиваются один к другому в нежной какофонии. Вот смолкли, и в тишине подается явственный сигнал к массовой медитации.