Жан Жубер - Красные сабо

— Выдумываю! Знал бы ты, что они про меня болтают!

— Да не может быть! Ведь ты же их знаешь целую вечность!

— Нет, я их только теперь и узнала! Чудовища, вот кто они такие! Ты обратил внимание: когда ты вошел в дом, она подглядывала из-за занавески. Я-то ее видела! А что они обо мне говорят!.. Будто бы я принимаю у себя мужчин…

Ее жалобы лились нескончаемым потоком, и я перестал ей противоречить, я увидел теперь, как она изменилась, и понял, что, споря с ней, рискую стать в ее глазах сообщником ее врагов — это я, которого она так горячо любила. Я выслушивал ее, машинально кивая головой, потом, улучив момент, заговорил о другом: рассказал ей, что написал книгу, которую обязательно подарю ей.

— Да-да, спасибо, ты молодец! — проговорила она, но я видел, что мысли ее блуждали далеко.

Потом я собрался уходить, пообещав, что вскоре опять навещу ее. Она поднялась:

— Погоди-ка. Посиди минутку.

Она ушла в свою спальню, оставив меня одного в кухне разглядывать мебель, плиту, хлебную корзину, поднос с медными стопочками для ликера, блестевшими, как золото…

Вернувшись, она сунула мне в руку кредитку, сложенную вчетверо:

— Вот, держи, это тебе!

— Спасибо, не надо. Тебе они нужнее!

— Бери-бери, купишь себе сигары.

Я почувствовал, что отказываться нельзя. Я поцеловал ее и поблагодарил. Вероятно, она так и не смогла привыкнуть к мысли, что я уже взрослый: она все еще видела во мне подростка, а может, даже маленького мальчика, каким я был, когда ездил на праздник святой Магдалины в Монтаржи или, позже, в Париж.

— Ты уж извини, что я тебе надоедаю своими разговорами. Но надо же мне хоть кому-нибудь рассказать. Твой отец не желает меня слушать. Ах, если бы ты знал… Я тебя не провожаю. Не хочу лишний раз показываться им.

Я толкнул калитку. Я уходил по пустынной улице, на которую уже спускалась ночь.

Врач сказал, что ее нельзя больше оставлять дома. Ее поместили в лечебницу, что-то вроде санатория, близ Орлеана. Она согласилась, ей невмоготу было жить среди этих ведьм, которые рассказывали о ней такие ужасные, совершенно ужасные вещи! Время от времени я писал ей, но, конечно, не так часто, как нужно было бы. Я рассказывал ей о детях, описывал наш дом на Юге, наш сад. Я много раз получал от нее ответные письма, написанные дрожащим почерком, который с трудом можно было разобрать: «Здесь мне неплохо… кормят довольно хорошо… горячо целую вас всех». Потом письма прекратились. Когда отец и мать приехали навестить ее, она попросила их передать мне, чтобы я не обижался: ей трудно держать карандаш, руки дрожат все сильнее и сильнее.

Однажды и я приехал повидаться с ней. Большое серое здание стояло в саду, окруженном высокой стеной — наверное, это был бывший монастырь, — вдоль аллей тянулись пышные цветники. Я позвонил, мне открыла монашка, она провела меня в приемную и попросила подождать, сказав, что сейчас сообщит о моем приходе.

— Разве я не могу пройти к ней в комнату?

Она сказала: нет, нельзя, это запрещено.

Приемная — единственное место, где пансионерки могут принимать посетителей.

— Как она себя чувствует?

— Довольно хорошо, — коротко ответила она бесстрастным тоном, и мне вдруг показалось, что она не очень-то ясно представляет себе, о ком идет речь.

В комнате с голыми побеленными стенами одиноко висело распятие над дверью, а из мебели стояли лишь садовые кресла из пластика кошмарного оранжевого цвета. Окна без занавесок выходили в пышно цветущий сад.

Ждать пришлось долго, вокруг стояла такая тишина, как будто дом был необитаем. Наконец появилась Алиса. На ней была какая-то длинная серая хламида, волосы забраны назад. Она шла очень медленно, я заметил, что веки и скулы у нее припухли больше обычного и это подчеркивало азиатский разрез ее глаз. Я боялся, что она расплачется, но она только слабо улыбнулась, когда я поцеловал ее, и села напротив меня, положив на колени пакет со сладостями, который я ей принес и который она даже не развернула.

— Я очень рада тебя видеть, — сказала она. — У тебя все в порядке? Ты прекрасно выглядишь. А как жена, детки? Я получила твои письма. Так мило, что ты меня не забываешь. Знаешь, я не могла тебе ответить…

— Это неважно. Я узнавал о тебе от родителей. Ну, как ты себя здесь чувствуешь?

— Хорошо. Здесь спокойно.

— Ты не скучаешь?

— Нет.

— А чем ты занимаешься целый день?

— Ничем.

— Ты не смотришь телевизор?

— Нет. Я могла бы, но мне не хочется.

— А в парке ты гуляешь?