Аврахам Суцкевер - Зеленый аквариум

Ганс Оберман уселся лицом к тебе на табурет у фортепиано и медленно произнес:

— Вы полагаете, Янина, что я не человек, а? Я человек, человек! Все мы сотканы из той же пряжи, из которой ткутся сны, сказал Шекспир. Так вот, во сне я и узнал, что вашу дочурку зовут Церна.

Тебе казалось, что все еще длится ужасное сновидение, но ты сама никогда прежде не была до такой степени бодрствующей. Ты укусила себя за руку, чтобы пробудить боль, но рука твоя была его рукой, и укус тебе не причинил боли.

Ганс Оберман попытался успокоить тебя:

— Это шутка, Янина. Мне дети на улице сказали, что дочурку вашу зовут Церной.

И Ганс Оберман вновь извинился, оставил на фортепиано пакетик леденцов и поспешно вышел.

Минул месяц, и зверь больше не появлялся. Тень его, однако, обшаривала и улицу, и дворец. А прощать тень еще труднее, чем живое создание. Леденцы ты кинула в печку: если, не дай Бог, Церна заболеет, ты будешь думать, что она отравилась подарком.

Я не знаю, что ты пережила за этот месяц. Немногие детали, известные мне (ты сама о них рассказала), — это: из Италии возвратилась твоя мама. Ты еле узнала ее, ставшую старой, как Саломея. Ты испытывала к ней жалость, как к мертвой. Она хотела задобрить память о твоих страданиях, о том, что ты осталась после смерти отца круглой сиротой при живой матери, и привезла тебе шкатулку с драгоценностями. Ты не хотела принять ее, но победило желание спасти Церну.

Да, собственной маме ты не рассказала, что Церна чужая, еврейка. Ты сказала ей то же, что и Гансу, и она страстно отдалась воспитанию своей любимой внучки.

В том же месяце Саломея почувствовала, что две матери — это слишком много, и отдала Богу свою благочестивую душу.

На этот раз он, Ганс Оберман, пришел с волкодавом и в полной офицерской форме. Лицо его было желтоватым от усталости и припудренным. Но и сквозь пудру проступали розовые пятна, словно след пощечины. Его волкодав на никелированной цепочке был солиден и послушен. Острый пурпурный язык, округло свисающий далеко вперед, — влажный вибрирующий серп с зубчиками внизу. Свою голову с навостренными ушами пес задрал к господину, готовый сыграть сольный концерт, едва только Ганс Оберман — дирижер — подаст первый знак.

На тигровой шкуре играла Церна. Ее глазенки — первозданная голубизна. Голубее всего голубого. А вздыбленные паутинки ее влажных волос удивительно вписывались в композицию из трех берез в глубине раскрытого окна и юного солнечного луча, который белкой проказливо резвился в их ветвях.

Ты преградила офицеру дорогу и смерила его, презрительным взглядом:

— Как осмеливается гордый воин прийти к ребенку с волкодавом?

Офицер оправдывался:

— Янина, собака ничего не сделает без моего приказа. Я сегодня взял с собою пса ради одной-единственной цели — чтобы он охранял лично меня.

— От кого должен вас оберегать пес?

— Есть враг, невидимый…

Ганс Оберман встряхнулся, как если бы его внезапно обдало дождем. Розовые пятна под пудрой стали заметней:

— Знаете, Янина, смотрю я на вашу дочурку, и мне кажется очень странным: ни капли сходства с мамой.

— Вы правы, Церна — вылитый отец, но душ у нее такая же, как у меня.

Ганс Оберман повысил голос:

— Искали по всем лагерям, ее отца там нет. Может быть, отец не поляк?

Ты расхохоталась, как настоящая актриса:

— Не поляк? Вы правы, мой муж негр, Я благодарна вам, Ганс Оберман, за добрую весть, что моего мужа не обнаружили в лагерях. Браво, дорогой Сташек, ты сбежал!

Офицер посмотрел тебе в глаза взглядом своего волкодава:

— Фройлен Янина, прекратим эту игру, выясняли как следует, нет никакого Сташека, Церна — еврейка.

Смех застрял у тебя в горле. Но продолжал литься по своей собственной воле.

Ганс Оберман положил руку тебе на плечо:

— Янина, я знаю, что вы благочестивая католичка. Трижды в неделю вы посещаете костел. Вот над вашей кроватью Иисус, и, если вы станете перед ним на колени, перекреститесь и поклянетесь, что Церна не еврейское дитя, я вам поверю.

Ты опустилась на колени, перекрестилась и поклялась.

И тогда произошло такое, о чем ты и помыслить не могла: Ганс Оберман, этот офицер в черных сапогах, расплакался. Зверь заплакал человеческими слезами. Он выхватил маленький пистолет, «вальтер», и всадил три пули в своего верного и покорного волкодава. Звук выстрелов был слабым: так стучит мелкий летний град по стеклу. Церна даже не испугалась. Смертельный страх ее матери уже насытил дочурку на всю жизнь. А волкодав крутнулся вокруг Ганса в темпе мелькающей карусели и застыл, вытянувшийся и притихший, как кошечка, как тигровая шкура. Было похоже: мертвый тигр зарезал живого волкодава.