Бернард Вербер - Дыхание богов

– Эй ты! Посмотри на меня! Посмотри! – требует она.

Скрюченные пальцы гладят мои волосы. Бесчисленные змеи скользят по лицу.

Думать о другом. Задавать себе вопросы:

– Кто убил Жюля Верна?

– Бог, кто он?

– Кто богоубийца?

– Какой ответ у загадки «Лучше, чем Бог, страшнее, чем дьявол…»?

– Любит ли меня Афродита?

И еще тот самый вопрос, который преследует меня всю жизнь.

– Что я, собственно, здесь делаю?

Я спрашиваю Жоржа Мельеса, нет ли у него зеркала. Персей, кажется, победил горгону с помощью зеркала.

– Нет, – с сожалением отвечает он.

– Держись, Мишель, держись! – чеканит Рауль.

Бронзовые ногти царапают тонкую мембрану, защищающую мои глаза.

– Посмотри на меня! Сейчас же!

Она поднимает мне оба века, и я вижу ее.

Ужас.

Старуха с лицом, изборожденным морщинами, с длинными густыми волосами! Нет, это змеи! На ней оранжевая тога, изо рта торчат длинные, загнутые вверх кабаньи клыки.

Подумать только, это чудовище когда-то было очаровательной девушкой, вся вина которой состояла в том, что она приглянулась Посейдону. Медуза таращит на меня огромные глаза, ее радует мое поражение. Губы ее кривятся в довольной усмешке.

Все кончено. Для меня все кончено. Мне предначертано быть статуей.

Я чувствую покалывание в ногах. Оцепенение охватывает ступни, поднимается от щиколоток к коленям. Я каменею. Закрываю глаза, чтобы замедлить превращение.

Я был Мишелем Пэнсоном. Я был ангелом, богом-учеником, теперь я навсегда стану статуей, сохранившей рассудок, но лишенной возможности говорить и двигаться. Подвижными останутся только глаза. Я смогу видеть тех, кто придет на оранжевую территорию. Как я завидую Мэрилин и Фредди! Мне кажется, стать музой куда более завидная участь, чем моя. Быть музой все равно какого искусства, но двигаться, ходить, бегать.

Нижняя часть тела уже утратила чувствительность. В последние минуты жизни я не чувствую угрызений совести, только сожаление. Я должен был обнять Афродиту, когда она плакала у меня на плече. Я должен был создать непобедимую армию людей-дельфинов, используя все достижения техники, поставить во главе лучших стратегов, не знающих снисхождения к врагу. Тогда у моего народа была бы могущественная родина. Их боялись бы, уважали, а не просто терпели. Прежде всего нужно быть сильным, а уж потом добрым. Что станет с людьми-дельфинами без меня?

Это конец.

Медуза набрасывается теперь на Камиллу Клодель. Скульпторша кричит: НЕТ, НЕТ, НЕТ! Она не хочет становиться статуей.

Онемение поднимается все выше, оно уже достигло живота. Поздно бороться. Я приоткрываю глаза и вижу свои каменные ноги, каменные колени. Мои легкие каменеют.

– Мы погибнем один за другим, – говорит Жан де Лафонтен.

– Должен быть какой-то выход, – не очень уверенно отвечает Жорж Мельес.

Моя участь хуже той, что уготована богоубийце. Убийца понесет меньшее наказание, чем исследователь. Я бы согласился таскать мир на плечах, как Атлант, или без конца катить в гору камень, как Сизиф.

У меня отнялись руки. Я еще могу с трудом повернуть голову.

– Ну же, сдавайтесь. К чему сопротивляться? Вы наконец успокоитесь, обретете мир. Открывайте глаза, открывайте же, – шепчет она, искушая.

Крик и смех Медузы. Видимо, Камилла сдалась. Она увидела Медузу.

Мои спутники все еще держатся за руки, все крепче стискивая их.

Смертельный холод охватывает мою шею, мышцы лица каменеют. Мои веки тяжелы, как куски гранита. Они опускаются, и я больше не могу их поднять. Но уши еще слышат: до меня доносятся крики Камиллы Клодель.

И вдруг звук тоже отключается. Значит, я не буду ничего видеть и слышать, а ведь мне показалось, что некоторые статуи не только видят, но и слышат.

Все замирает. Я жду. Ничего не происходит. Время идет, а я не знаю, что творится вокруг. Я навеки неподвижен, мои глаза закрыты. Живой, в полном рассудке, лишенный возможности знать, что происходит снаружи. Вероятно, я даже не смогу спать. Сколько времени я проведу так? Час, день, год, столетие, вечность?

Я сойду с ума. Единственной отдушиной станут воспоминания и фантазии. Я всегда хотел подумать в тишине, теперь только это мне и остается. Думать в тишине. Я неподвижен. Глух, нем, в полном рассудке.

Жизнь в качестве одушевленного существа окончена. Я проиграл. Я все потерял.

У инуитов [12]и большинства народов, занимающихся охотой и собирательством, запрещено дробить кости животных, употребляемых в пищу.