Ольга Коренева - Белая ласточка

Кафе понемногу наполнялось народом. Свободных мест уже почти не было. К девушке за столик кто-то сел, потоптавшись несмело, но кто — разглядеть она не успела: отвлекло необычное. В том углу с тем самым мужчиной вдруг произошла перемена. Глаза вспыхнули радостью, он встал, весь сияя улыбкой, двинулся было... А к нему шла удивительная красавица — и половина зала уже смотрела на нее — такая высокая, статная, за плечи отброшена черная волна волос, полногубая; алое с черным — красило и сразу выделяло ее лицо. Такая, как девчонке показалось, какие глядят лишь с обложек подарочных изданий восточного эпоса, с иллюстраций книг, что теперь нигде не купишь, а видишь лишь на книжных выставках.

Они сели и стали глядеть друг на друга, взялись за руки — ладонь к ладони, а девчонка таращила глаза на них. Не могла оторваться — такой необычной, она чувствовала это, была их встреча и даже молчание. Они сидели молча. Но все кафе уже гудело. И даже девчонкин сосед неловко повертелся, попыхтел и сказал ей: «А меня зовут Слава...»

Мест пустых, да и одиночек, уже не было в кафе, забыла и девчонка про одиночество, этот вечер и для нее стал отныне самым особенным. Больше она не глядела туда. Правда, когда через полчаса или час она глянула в тот угол, заметила: все так же молчат и смотрят... Он лишь легонько кивнет ей — как кивают в метро с эскалатора вдруг увиденному другу на встречном эскалаторе, когда голосов не слышно — она улыбнется в ответ... Ну вот просто сидят и молчат, но весь многолюдный зал кафе уже строится и существует вокруг их столика в углу, и он уже стал — казалось девчонке — центром, солнечным светилом в мире этого кафе.

На эстраду вышли поодиночке, вразбивку, музыканты, расчехлили свои сложные орудия и стационарные агрегаты и, сев и помедлив с непроницаемо презрительными лицами, грохнули разок-другой. Мелодия, однако, полилась поначалу тихая и задушевная...

Они все так же сидели, глядя друг на друга, бутылка вина была лишь чуть начата. О чем-то, наверное, главном, великом и совершенно ослепительном, молча разговаривали прекрасными от радости лицами.

«Ласточка — любимая игрушка ветра».

Жюль Ренар

Негр на эстраде бросил барабанные палочки и пропел: «Эвры монын...» Скорее — страстно прохрипел, прошептал свое «эвры-ы», чем пропел. И черное зеркало полированно блистало сбоку, в золоченой витой раме, и люстры переливались хрусталями... А их столик напротив зеркала. Они сидят лицом к лицу, друг против друга. Она тянет коктейль через соломину. Лариса.

Она хочет что-то сказать ему, что-то важное. Лариса! Она молчит. О чем молчит она? О чем-то важном... Но никто не знает и никогда не узнает — о чем она молчит.

Негр проскрипел пылко и загадочно «эвры моны-ын» и снова схватил барабанные палочки.

Школа. «Ты опять читаешь на уроке посторонние книги? Иди к доске»... Парта, изрисованная рожами, изрезанная перочинным ножиком.

Черт, какой ветрище! Да это прямо вихрь, смерч... Вихрь швыряет самолет, блестящий маленький самолетик. Он похож на ласточку, только — серебристую, его кружит, швыряет вверх, вниз. Он летит в солнце. И уже не видно его... Прямо в упор на солнце — вот это пике!.. Стойте, стойте, не пускайте его! Там мама! Ма-ама!

Школа. «Опять ты читаешь Хемингуэя на уроке? Дай-ка сюда книгу»...

Школа. «А-а-а!.. Держи Оську! Держи его, бей!..» Что это? Догоняют, дают подножку. «Бей заику!»

Самолет разваливается на куски. Железный дождь свергается с неба. Шмяк! — в сторону отлетает пропеллер...

А это Верка из их подъезда. С какой-то девчонкой перешептывается. «И никакой это не Оська, его по-настоящему ОскАр зовут. Нет, серьезно. Оскар Мухин. Он незаконный, от приезжего какого-то. Мать-то у него стюардесса».

«Але, але, аэропорт? Скажите, рейс 3052...» — бабушкин желтый палец дрожит в телефонном диске.

Догоняют. Затылком чувствует он частое, злое, чужое дыхание. Сейчас навалятся... Так и есть. Сбили с ног, снегом залепило рот, ноздри. Трудно дышать. «Ну, одноклассники!..» Душно.

Что это? Как стало вдруг тихо — тишина-то какая... Легко, как в реке. Или он уже умер?

«Аэропорт отвечает. Вы слышите? Слышите? Рейс 3052, к сожалению, не прибудет...» Кожица на дрожащем пальце у бабушки — сморщенная, как косо натянутый чулок.

А это Верка — соседка — все еще болтает с подружкой: «Мать-то у него стюардесса была, нет, серьезно, в самолете разбилась...»