Норберт Гштрайн - Британец

Он опять обратился к тем двоим, опять начал приставать, как было и на пароме, с той же настырностью, которую ты уже знал, с той же наглостью, с которой и тебе не давал покоя, словно еще до прибытия на остров ему надо было все разузнать о твоей жизни, он без конца расспрашивал о твоем отце и о матери, откуда они родом, но ты уже не помнил, как было дело: ты ли первым упомянул Зальцкаммергут, и после этого он заявил, что он тоже оттуда родом, он ли завел об этом речь и сказал, что несколько поколений его предков были хозяевами гостиницы на озере Траунзее и когда-нибудь он получит гостиницу в наследство. Потом он рассказал, что война застала его в Брайтоне, уехать не удалось, так он там и просидел до своего ареста, остался в Лондоне, хорошо, хоть родные ему переслали денег через швейцарское посольство, так что он — не беженец, он приехал учиться на курсах английского языка. Слушая Новенького, ты вспомнил маслянисто-черную блестящую воду и страх, охвативший тебя, когда ваш паром покинул гавань, когда все вокруг заволокло туманом, вспомнил безветрие и чаек, взмывавших над кормой, и медленное зигзагообразное движение парома вперед. Как только разрешили перемещаться на борту парома, Новенький очутился вместе с вами на корме, такой чистенький и аккуратный, словно в перевалочном лагере, откуда его привезли, условия были более человеческими, и его костюмчик с кантами на лацканах и рукавах напомнил тебе времена, когда ты в Вене чуть не на каждом шагу натыкался на несусветных динозавров в старомодных, якобы народных одеяниях, и ты только хмыкнул про себя, припомнив, как он все размахивал руками и не умолкая говорил, казалось, вздумал давать указания людям, которые стояли плечом к плечу возле бортового ограждения и, не обращая ни малейшего внимания на его бурную жестикуляцию, таращили глаза, высматривая в волнах мины, и испуганно дергались даже при незначительном сбое в ровном стуке пароходного двигателя.

Несмотря на все это, тебе не пришло в голову, что допрос может иметь какое-то отношение к Новенькому; ты сидел рядом с Бледным и Меченым перед закрытой дверью на втором этаже гостиницы, вам запретили разговаривать и вызвали сначала одного, затем и другого; когда они вышли из кабинета, ты по их лицам пытался понять, что тебя ждет. Вы жили в одной комнате уже целый месяц, но ты почти ничего не знал о них — только то, что оба были студентами и бежали с континента при фантастических обстоятельствах: глубокой ночью, в крохотной весельной лодчонке ушли в море, спасаясь от фронта, который на нидерландском побережье с каждым часом подступал все ближе, а на рассвете их подобрал британский корабль; тебе показалось, что из-за закрытой двери кабинета, в котором они скрылись, один, а потом и второй, — донеслись слова, которыми они обычно завершали рассказ о своем бегстве, они вопили, что никого и ничего у них нет на свете, но о третьем, о Новеньком, не было сказано ни слова. Когда они вышли, ты по их молчанию догадался только, что беседа предстоит серьезная; а третий — ты ни разу не вспомнил о нем, пока сидел в душном коридоре; стены до высоты твоих глаз были выкрашены коричневой краской, казавшейся похожей на засохшую кровь, а выше оставались белыми, и все углы здесь были закругленными, будто для того, чтобы никто не мог раскроить себе череп.

И вдобавок мигающий свет, и анфилада комнат, и в конце ее — окно с размытым видом на причалы для паромов и здание пристани, с часами, которые, говорят, остановились, когда причалил последний туристский лайнер, и еще изредка стук пишущей машинки, словно не настоящий, словно записанный на магнитофон, и женщина в красном платье, она прошла по коридору с кипой канцелярских папок в руках, и капрал, он непрерывно курил и бросал окурки на пол, иногда задремывал и, просыпаясь, хватался за свою винтовку.

Прошли часы, пока настала твоя очередь, но свет в коридоре не изменился, и тебе снова и снова вспоминался совет капрала: главное — не робеть, требовать, чтобы с вами обращались, как положено с военнопленными, да не верить болтовне о том, что вы якобы находитесь под защитой монархии и в лагерь посажены ради вашей собственной безопасности. Когда ты наконец вошел в кабинет, там было светло, сидевший за столом майор поднял голову, посмотрел на тебя и указал на стул по другую сторону стола, ты увидел, что майор читает какую-то бумагу; ординарец, который вызвал тебя из коридора, уже ушел, и майор сказал:

— Здесь написано, что вы еврей.