Эрнест Пепин - Танго ненависти

Проходят месяцы, и Мари-Солей, держащая удары судьбы, пытается утешить, приободрить: суд все-таки еще не сошел с ума! Он должен видеть, что это преследование… Все ее старания не мешают тебе приправлять салат беспокойством. С судом никогда ничего не знаешь наперед. Он может подать тебе отвратительный суп с гвоздями, и вот ты уже запутался в бороде дьявола. И самое мерзкое — ты должен делать вид, что ничего не происходит! Ты идешь и несешь в себе боль, и никто, никто не разделит с тобой эту ношу, за исключением Мари-Солей, которая продолжает оставаться непоколебимым капитаном корабля. Твоя мать хочет помочь тебе, но что она может: пролить бальзам слов на раны? И вот ты идешь, совершенно ошалевший, через дни и недели, ожидая вердикта суда уже целую вечность.

Твой адвокат сообщает тебе, что твои требования удовлетворены (правда, как и требования Ники), но при этом он добавляет, что Ника опротестовала решение суда. Ты проглатываешь информацию, как слабительное. Вы лучше меня знаете вашу жену, месье, вы знаете, что для нее нет ничего невозможного! Ее требования удовлетворены, но при этом она оспаривает решение суда! Она наслаждается, упивается тяжбой! Тебе на ум приходит лишь одна картина: мул, изнывающий под тяжестью оглоблей. Но в какую игру она играет? Но это не игра, олух! Это — битва, Трафальгар… Необходимо закончить маневр… «Если флакон большой — это еще не значит, что духи отменные», — не устает повторять Мари-Солей. Ника может сколько угодно атаковать, пускать яд, но в один прекрасный момент она все же встретит святую Усталость! Время тянется медленно-медленно, и наконец ты узнаешь, что суд не изменил своего решения. Ты говоришь «Спасибо, Господи»… Ты возвращаешься издалека! Ты смотришь на своего адвоката и натужно, сквозь страх, ему улыбаешься.

На улице ты видишь двух спаривающихся креольских собак. Каждая тянет в свою сторону в надежде освободиться. Они напоминают сиамских близнецов, созданных затейницей-природой. Они тянут… тянут… тянут… и все напрасно. Бесполезно! Кажется, что это слово выкрикивает палящее полуденное солнце. Бесполезно! Они соединились намертво, и это выглядит ужасно, дико, гротескно. Кто-то из прохожих косо поглядывает на псов, кто-то просто не замечает. Некоторые возмущаются непристойностью сцены, но никто не помогает им расцепиться. Потому что ничего нельзя сделать. Следует ждать, пока природа позволит каждой из собак освободиться. Природа не торопится. Она забыла о них, оставила страдать на солнце с вывалившимися языками, с пересохшими глотками, со срывающимся дыханием.

Кобель вращает пустыми глазами. Ему стыдно, ему так стыдно, что он еще пытается дергаться. Он мечтает исчезнуть с этого места. Он мечтает очутиться за Дарданеллами. Он больше не может сносить шуточки, оскорбления, град камней, что сыпятся на него под палящим солнцем… Сука стойко переносит страдание. Время от времени она совершает небольшой рывок. Она крутится вокруг себя, тянет за собой кобеля. Они похожи на стрелки взбесившихся часов. Они крутятся и крутятся, но не могут оторваться один от другого. Боль делает их молчаливыми, а может, они рычат про себя. Зеваки смеются или выражают свое недовольство. Никто ничего не делает. Потому что нельзя ничего сделать. Это их личное дело. Это их наказание. Это их Голгофа. Они не могут ни убыстрить, ни замедлить ход времени… Иногда бывает, что кобель, ослепленный болью и яростью, все же вырывается, разрывая влагалище суки. И тогда она несет свои раны, как свидетельство принятого мученичества…

Это решение суда, которое было бы правильнее назвать «не-решение», задело гордость Ники, оскорбило ее. Как могли здравомыслящие судьи в роскошных черных мантиях не утолить ее разрушительной жажды правосудия? В любом уголовном деле само преступление — ерунда, единственное, что действительно важно, — это наказание! Ее муж и его краля были достойны показательного наказания, сверкающего, как острое лезвие гильотины, чтобы никогда больше никакая давай-ка-подвинься-я-займу-твое-место даже не осмеливалась мечтать, даже не могла бы подумать о подобном гнусном и развратном поступке. Это мошенничество, это столь же серьезное преступление, как чеканка фальшивых монет или подмена всемирно известного шедевра жалкой копией. Союз, в котором жили Мари-Солей и Абель, во всех отношениях напоминал фальшивку. И эта фальшивка заслуживала того, чтобы ее сожгли, как сжигают на таможне пакетики с наркотиками, действуя во благо общества.