Эрнест Пепин - Танго ненависти

Бежать, бежать, не зная куда, понимая лишь, что следует удирать от погони. Бежать, подчиняясь инстинкту, подчиняясь своей немного безумной душе, бежать в надежде отыскать клочок земли, где можно было бы похоронить останки назойливого прошлого. Бежать и на бегу улавливать новые запахи, источаемые окрестностями, чтобы превратить их в маяки для будущего. Бежать… И затем, обессиленному, предаться одиночеству, слушая шепот леса…

Первый раз он ушел, не предупредив, к женщине, предложив ей свое бренное тело с лихой отвагой конкистадора, сжигающего собственные корабли. Потом потекли сладкие, как патока, дни, наполняющие его жизнь привкусом дальних стран, полных волшебного очарования.

После работы они направлялись в дружественные объятия пляжа и здесь пьянели от соли, морской пены, песка, вакханалии волн, фантазий легкого бриза и подземного зова островов, что несли свои паруса в просторах океана. Они венчались с морем, растворялись в нем, пока не появлялась твердая убежденность, что они — неотъемлемая часть этого пространства, отражавшего глубину неба. Радость от купания, во время которого они примеряли кожу крылатых дельфинов. Они сливались друг с другом в единое целое, затем отстранялись и терялись, чтобы вновь соединиться среди морских растений. Они пели-молились Богу, сами приближаясь к высоте небес! И когда закатное солнце, отчаявшись, прекращало раскачивать флаги сумерек и уступало место чуду полумрака, они сбрасывали дельфинью кожу, оставаясь в одеждах Адама и Евы. Они любили друг друга во всей невинности новых избранников творения. Есть ли кожа у любящих? Не лишняя ли это преграда для чувств? Они обнажали свои внутренности с ликованием огромных органов. Одной лишь силой воли они останавливали время, чтобы превратиться в россыпь падающих звезд. Они приказывали волнам умолкнуть, позволяя существовать лишь чувственному ритму их движений, чтобы лучше наточить клинок совместного крика. И крик уносился вдаль, в бесконечную даль. Сметая все преграды, он несся к морским глубинам. Оседлывал стремительные подводные течения. Выплескивался гейзером бурлящей воды. Устремлялся пузырьками к колыбели облаков. Крик уходил в изгнание, из которого нет возврата. Никто так никогда и не узнает, кто смог подобрать этот крик, распыленный в бездне времени.

Потом они брели по улицам деревни — босые ноги, обновленные сердца, — чтобы окунуть свои слова в свежую пену пива. Маленькая площадь перед церковью казалась мягкой подушкой. Колокола звонили так, что заставляли вибрировать души мертвых, свернувшихся клубком в своих могилах. Каждый в маленьком домике!

Они возвращались в свою хижину и откладывали в сторону шпоры из морской пены, уздечку из легкой паутинки, седло, сшитое морскими звездами, и сапоги-скороходы, чтобы насладиться горячим шоколадом. Они перекидывались смехом, обменивались мечтами и разрабатывали планы на будущее…

Будущее не наступило. Оно вильнуло хвостом во время случайной встречи и исчезло. Можно сказать, что будущее покончило с собой!

Город был многолюден. Торговки и солнце пытались затеять грандиозный и жаркий скандал. Но в этой полуденной суете Абель видел лишь ее — Нику! Она шла… Разве можно назвать ходьбой это кручение щепки в потоке утраты? Именно это увидел Абель: совершенно высохшее существо, потерявшее дорогу, с невидящим взглядом. Нетвердыми, неуверенными шагами зомби она шла, равнодушная ко всему окружающему. Ника шла с поклажей из молчаливого хаоса, качая его, как мертвого ребенка. Абель видел ее. Она видела Абеля.

Они не обменялись ни единым словечком. Они пересеклись в безвременье… Тем же вечером Абель вернулся к ней, к себе, закрыв скобки в этой истории, о которой они никогда не говорили. Лишь много позже она спросила его:

— Почему ты вернулся?

— Потому что я не мог видеть тебя такой! Ты была настолько…

Ее взгляд не дал ему закончить. Он принялся плакать, а затем они занялись любовью… О, грусть! Тоже прекрасное чувство…

Он вдруг осознал всю странность ситуации. Он находился здесь, на кровати, в чужой квартире, в то время как в том же городе его жена и его дети спали совсем другим сном. Все было так непросто, и какая-то внутренняя сила заставляла его вернуться.

Другая сила распяла его на кресте ночи. Он закружился в водовороте беспокойного одиночества. В какой-то момент он провалился в яму отупения. Потом поднялся на поверхность, выблевывая осколки прошлого. Кинолента крутилась в полном беспорядке, то разрываясь, то вновь склеиваясь, опустошая его с невероятной силой.