Ханс Кайлсон - Смерть моего врага

Ведь ты, отец, все еще укладываешь его, вдумчиво и тщательно, чтобы не забыть того необходимого, того немногого, что нужно для последнего странствия, чтобы не был он слишком тяжел и чтобы его можно было, если нужно, нести на спине не как непосильный груз, потому что нельзя чувствовать, что ты его несешь.

Ведь ты, отец, обдумал самое малое место, вплоть до края и углов и наружных крючков. Ты сложил и сдвинул и пригнал друг к другу свои пожитки ловкими руками фокусника. Схватив жизнь, как лямку, и энергичным рывком забросив ее за спину, ты закрепил на петле справа свободный ремень, еще раз проверил на крестце, удобно ли он сидит, твой рюкзак, распределен ли, как положено, его вес — и ушел.

Это был большой, старый, покоробленный многими ливнями рюкзак, который всю жизнь только и делал, что нагружался и разгружался. Он стоял на чердаке, в углу рядом с окном, и был так набит, что оттопыривались лямки. Я взял его в руки и прикинул на вес.

На свете много рюкзаков, больших и маленьких, годных лишь на то, чтобы забросить в них пару бутербродов, немного табаку и шоколада. Их носят, подтянув ремни, и они сидят на спине высоко, под затылком, их почти не чувствуешь, а издали они похожи на нарост, на какой-то горб, въехавший вверх по позвоночнику. Их можно снять и, держа на двух пальцах вытянутой руки, покачать туда-сюда, как несомый ветром воздушный шар, наполненный хлебом, маслом и сахаром.

Бывают рюкзаки средней величины для более продолжительных отлучек, когда уходишь из дому на один-два дня. В них помещается разве что пижама и пара носков и, может быть, чистая рубашка, если вечером нужно показаться на люди, выпить пива или сыграть в карты. Нужно уже слегка размахнуться, чтобы забросить их за спину, но это все еще не вес.

И есть большие рюкзаки, с которыми ходишь в горы и спускаешься с гор и снова поднимаешься, целыми днями. С ними уходишь в странствия и долго прощаешься, и тебе желают здоровья и счастливого пути. А когда ты возвращаешься домой, загорелый и отдохнувший, все, что было в рюкзаке, съедено до крошки, и белье пропиталось п о том и пропылилось, и по рюкзаку видно, как долго его носили и как он устал от обилия впечатлений. И потом он снова стоит дома в каком-то углу. Ты отчистил его щеткой и хранишь для следующего раза, пришив оторванную петлю, обновив ремень или пряжку, все для следующего раза. Это маленький глобус, пока ты весело забрасываешь его за спину и берешь с собой в прекрасный мир. Пусть он стар и потрепан, но ведь он еще годен к употреблению.

И наш рюкзак тоже был таким вот старым глобусом, в который снова и снова вдували новую жизнь для нового странствия. У него не было железного каркаса, его без конца штопали и латали и обновляли петли и ремни. Мешок был стар, как Мафусаил, и мой отец только купил новый шнур, чтобы можно было его затянуть, крепкий, темно-коричневый шнур из крученой конопли, чтобы можно было затянуть хорошенько. Так что он снова был готов в дорогу, и можно было еще много раз вернуться с ним домой.

Если бы только уметь правильно его укладывать! В этом все дело, а уложить рюкзак — задача чертовски трудная, уложить нужно хорошо и плотно, а не просто побросать в него вещи, как в мешок для картошки, чтобы потом выхватывать из него на ощупь, как из лотерейного мешка, все подряд, пока не вытащишь большой выигрыш. Все дело в спине, спиной сразу чувствуешь, что с укладкой что-то не так, и это видно по форме рюкзака. Он свисает вниз, тяжелые предметы, как в супе, оседают на дно. Его несешь, обливаясь потом, ремни врезаются в плечи, и ты стонешь, как Атлас. Что-то твердое буравит, колет, жмет спину, с каждым шагом оно все глубже впивается в тело и давит на ребра. Сначала ты пытаешься немного ослабить давление руками, вот так, немного в сторону и вперед, сплетаешь за спиной руки и приподнимаешь дно рюкзака вверх и подальше от спины, потом снова опускаешь его на плечи. Стиснув зубы, ты выдерживаешь четверть часа, надеясь, что обойдется, ведь укладывать рюкзак заново — стыд и срам. Но укладывать приходится, тебе не остается ничего другого.

Так вот: мой отец уложил его. Бог весть когда он это сделал, мама редко поднималась на чердак, иначе она бы застала его за этим занятием.

— Ты уложил рюкзак, — сказал я ему, как будто это самое обычное дело на свете.

— Да, — ответил он, быстро взглянув на меня.

— Гм.

Я тоже взглянул на него, не зная путем, что должен сказать ему в данный момент.

— Да, я его уложил, — повторил он, только чтобы прервать молчание. И добавил: — Мало ли что.