Ханс Кайлсон - Смерть моего врага

Ему тоже были ведомы тайны проявочной, соблазны, трюки и уловки камеры обскура, где с помощью ретуши добиваются полного или частичного сходства с воображаемым Я объекта. И вот на своем пути он встретил меня и сразу учуял то, что прошептал мне отец. Он разгадал и мой изумленный вопрос: «Мы…?» в ответ на недосказанную отцовскую фразу. И тогда он создал во мне свое отражение и решил: «Я знаю, что я не такой». Все, что он утаивал от себя самого и с чем не мог справиться, он приписал мне. Зачарованный, увлеченный и одновременно объятый ужасом и отвращением, он верил, что я таков, каким он описал меня. Но он с самого начала заблуждался. Его ужас скрывал от него мою реальную фигуру. Разве не должен был он испытывать благодарность? Разве не я был единственным, кто дал ему шанс самоутвердиться? Я, а не шумная толпа его одурманенных попутчиков, не говоря уж о тех, кто называли себя его друзьями. Он и я, мы попали в поле зрения друг друга, мы причинили друг другу много хлопот. Мы росли вместе. Между нами установилось родство, скрепленное узами вражды не на жизнь, а на смерть. Но вначале было и то и другое: жизнь и смерть. Выбор зависел от нас обоих. Я был морщиной на его лице, жесткой складкой, прочерченной от носа вокруг рта. В его голосе, в этом рыке я был дрожью. Он залег в моем самоистязании, как на глазном дне. Шаг одного из нас был одновременно шагом другого. Заботясь о себе, я равно заботился о нем. Я подслушал его голос. Ведь он не исчерпал еще всех возможностей выбора между жизнью и смертью. Ведь он мог еще оказаться великой надеждой. Или тяжкой бедой? Судьбоносным началом или ужасом истребления и катастрофой? Так или иначе, выбирать предстояло ему, выбор зависел от него. Но и от меня. Чем глубже он увязал во мне, тем больше я был в этом уверен. Я был его верным противником, мне надлежало быть начеку, чтобы он сделал правильный выбор. Он еще не сделал выбора, он еще не приступил к действиям, не совершил преступлений, из-за которых казнит сам себя. Но опасность оставалась.

Да, он еще не начал действовать. Эта мысль меня утешала. И пока еще ничего не было потеряно. Иногда казалось невозможным, что он вообще начнет действовать. Разве тот, кто произносит такие речи, действует? У него еще было время, я и в этом был уверен. Ведь мы же оба как противники, как антагонисты были предусмотрены Провидением, может быть, в плане творения, каковой постоянно осуществлялся?!

О Боже мой, Боже мой!

Он все еще жив. Он все еще устрашает мир невиданными преступлениями, предвещающими его гибель. Он принимает решения и ожесточенно проводит их в жизнь, словно чувствует себя под защитой своей свирепой совести. Он действует, он властвует над жизнью и смертью. Он заставляет людей содрогаться от счастья, когда приближается к ним со снисходительной благосклонностью. И содрогаться от сознания обреченности, когда демонстрирует им свое высокомерие. Подгоняемый самоуничтожением, он уничтожает все. Этому ужасу он обязан своей славой. Но она поблекла в глазах тех, кто научился преодолевать свой страх перед ним. Лучи, которыми солнце озаряет мир на рассвете, несут в себе другое свечение, когда на закате освещают сумеречную планету. Ему следовало бы это знать.

Но тогда я думал, что еще можно отвратить гибель от нас обоих. Я был настолько безумен, что желал избавить его от безумия. Опасность грозила неотвратимо. Но я упрямо стоял на своем. Мы хотим быть слепыми, не желаем распознавать знамения, предвещающие наше будущее. Мы пускаемся на все хитрости, ссылаемся на Провидение, Небеса, замысел Творца и прочее, чтобы зарыться головой в песок. Мы ставим под сомнение доказательства, известия из иного мира, так как не хотим опомниться. Нас охватывает неизъяснимый страх высоты, напряжение и одновременно безумная скованность. Человек беззащитен в предчувствии чрезвычайного хода вещей, с которым он неразрывно сросся. Я все больше постигаю заклинание моего отца:

— Тогда — помилуй нас Бог!

В те годы, когда я втайне сражался с ним, я терпел муки, которые может причинить только страх. Но я тогда не знал, что это был страх. Я беспрерывно унижал себя, испытывая при этом почти самоубийственную радость. Каждый раз, когда меня настигал его удар, я думал, что так и должно быть, что все дело — во мне. Во всем, что он творил, мне мерещилось право и оправдание, особенно значимое для меня. Я считал, что обязан принимать к сведению это оправдание.

Я не мог сбросить его со счетов, я нуждался в нем. Его существование в ближайшем будущем грозило мне уничтожением, это было ясно. Но его внезапная смерть или какое-то другое событие, которое лишило бы меня его угрожающего присутствия, точно так же сулило мне гибель. Между нами возникли связи и обязательства, соблюдаемые лишь тем, на чью долю досталось страдание. Возможно, это странная и сомнительная доля. Но кто разрушит общность, тайно возникающую между гонителями и гонимыми?