Ханс Кайлсон - Смерть моего врага

Я повторил слова отца.

Возникла пауза.

— Ты его знаешь? — спросил наконец я.

Он кивнул.

— Я хорошо его знаю, — произнес он медленно и осторожно.

Я испугался.

— Знаешь? Что же вас связывает?

— Очень многое в последнее время, очень многое.

Ответ меня поразил.

— Он и твой враг?

Его рот сложился в легкую усмешку, и стала заметной заячья губа.

— Нет, нет, напротив!

— Значит, твой друг?

Он молчал. Мой прямой вопрос явно показался ему неуместным. Не могу передать словами, как сильно огорчило меня это молчание. Впрочем, его поведение все время смущало меня, особенно дефект его речи.

Я потерял самообладание и, не помня себя, разразился саркастической тирадой.

— А кто он, собственно, такой, этот господин, который поднимает вокруг себя столько шума, что другие поднимают вокруг него еще больший шум? Кто он такой и что он может? Разве у него есть заслуги? Какие? Просто смешно! Развязный главарь, наглый и бессовестный! Он третирует любого, кто не разделяет его мнения. Несколько крепких парней, и наваждение рассеется. Да ну его к черту. Не будем больше говорить о нем. Он для этого слишком неинтересен.

Насколько я помню, я тогда впервые бросился в бой с открытым забралом.

Я сам немного испугался собственной горячности. До сих пор у меня не было повода высказаться столь непосредственным образом. Не считая случая на футбольном поле. Но то, чем он закончился, сделало меня еще малодушнее. Нельзя все время быть осторожным паинькой, если приходится вонзать ногти в собственную плоть, чтобы дать выход своей ярости. Изображать святого вредно для здоровья.

Мой друг бросил мне вызов. Вот пусть и узнает, что я об этом думаю. Я был полон решимости.

— Ты ошибаешься, — спокойно возразил он. — Говорю тебе, ты страшно ошибаешься.

Снова этот гнусавый тон.

— Ты должен с ним считаться. Несколько крепких парней не справятся с его идеями, разве что они захватят с собой парочку таких же крепких идей в качестве оружия. Но как я понимаю…

Он снова говорил, как в начале. Его голос еще источал прежнюю доверительность, которая так благостно на меня воздействовала. Добрая душа! Но теперь меня раздражал его тон. Я уже не мог этого вынести.

— Какое ты имеешь к нему отношение? — спросил я возмущенно.

— Об этом позже, — невозмутимо продолжал он своим слегка назидательным тоном. — Часто друг не говорит тебе того, о чем ты сам не решаешься спросить, потому что не желаешь этого знать или на самом деле не знаешь. Вот о чем ты часто узнаешь от своего врага. Может, он преувеличивает, может, поступает с тобой несправедливо, но не забывай, какое-то зерно истины в этом есть. Ты чем-то глубоко его оскорбил. Глубже, чем кто-то другой, более тебе близкий. Ты чем-то разъярил своего врага. Не забывай об этом. Не стоит взвешивать или исследовать его слова. Нужно найти, где ты ранил его. Может обнаружиться, что вы в чем-то близки.

Я понял его, да я, в общем, понял его, даже если от меня ускользнул смысл того или иного слова. Он хотел сказать, что враг — это позитив! Его слова нашли во мне отклик. Нет, он проповедовал не глухому. Но что, черт побери, их связывает? Он избегал ответа.

— Ты его знаешь, — снова начал я.

— Да, я его знаю, некоторое время назад я узнал его ближе. В силу различных обстоятельств.

— Ты никогда о нем не рассказывал.

— Ты сам сегодня начал.

— А если бы не начал?

Он молчал, но я сразу увидел, что он почти незаметно пожал плечами.

Если бы я не начал, он бы ничего мне не рассказал, подумал я. Значит, до сих пор он умалчивал о том же, о чем молчал я. Эта мысль поразила меня. Ничего себе дружба. Двойная измена с одним и тем же соперником. Забавно.

— Может быть, я очень скоро рассказал бы тебе о нем, — нарушил он молчание. — Ты имеешь право знать. Я видел его, недавно, и был заворожен; слышал его, и был покорен. Думаю, он стал моим другом. Я за него жизнь отдам.

Жизнь кролика, подумал я. И тотчас почувствовал боль. Она сидела где-то внутри, и я не мог бы сказать точно, в каком месте. Я устыдился своей озлобленности. Внезапно он как-то изменился.

— А почему ты хочешь отдать за него жизнь? — продолжал я допытываться в том же издевательском тоне, который был так мне отвратителен. Ты должен его возненавидеть, вдруг сообразил я, теперь ты должен его возненавидеть. Так положено. Произошло предательство, ты потерял друга…

Несколько секунд я пытался разжечь в себе чувство ненависти. Тщетно.

Меня охватила грусть, может, потому, что никто не просил меня пожертвовать жизнью.