Ван Мэн - Избранное

Ни Учэна охватило воодушевление, он радовался, как дитя. Слова лились из него потоком. Он воодушевлялся, загорался всякий раз, когда обсуждал с кем-нибудь вопросы, не имеющие никакого отношения к его реальной жизни. Он витийствовал, веселился — словом, чувствовал себя как рыба в воде. Но стоило кому-то коснуться проблем, хоть немного связанных с действительностью, особенно тех, которые имели отношение к его быту или работе, он сразу же сникал, терялся, путался и становился грустным. Его выспренние рассуждения во время беседы с любимыми учениками так и не перешли в глубокое обсуждение серьезных проблем. Он говорил много и долго, так что полностью лишил их возможности высказать свою точку зрения. Правда, в какой-то момент Ни Учэн заметил свой просчет, понял свою бестактность.

В самом деле, он, кажется, так и не выслушал молодых людей об их взглядах на проблемы современности. И тогда, охваченный горячим порывом встретиться с ними снова дня через три вечером в пассаже «Восточное спокойствие», он пригласил их в ресторан «Дунлайшунь» («Восточное благополучие») отведать «баранину в самоваре» — «шуаньянжоу» [116] Название мясного блюда, приготовленного в специальном сосуде, напоминающем самовар. . «В следующий раз я буду молчать — ни гу-гу, буду слушать только вас! — сказал он им. — Как говорится: „Я люблю своего учителя, но истина мне дороже“. А помните изречение: „Из трех идущих по дороге один непременно мой учитель!“ И еще: „В десяти комнатах обязательно живет верность и преданность“. Итак, мы снова встречаемся в ресторане „Дунлайшунь“. Опоздание — самая отвратительная черта китайцев! Непростительная!»

…Он начисто забыл и о своей беседе со студентами, и о договоренности встретиться с ними. И вдруг, во время жестокого боя, происшедшего после «подлого ограбления», когда на него выплеснули плошку горячей похлебки, он о ней вспомнил. Он прозрел! Увы, со времени назначенного свидания прошло больше полутора часов. Мало того, сейчас у него в кармане нет ни гроша и нечего заложить в ломбарде. Какой уж тут ресторан, какая «баранина в самоваре»! Увы! Он не мог сейчас никуда пригласить даже трех нищих студентов!

Он обманул молодых людей, а ведь они ему дороги. А какой у них молодой задор, какая искренность! Ах, эти прекрасные, драгоценные качества молодежи! Но их очень легко спугнуть, испортить. Ни Учэн считал (и часто размышлял об этом), что растоптать чувства юных и чистых людей — это значит совершить самый гадкий, самый подлый и жестокий поступок. Того, кто это сделает, надо убивать! Сейчас это преступление совершил он сам!

Он чувствовал себя так, словно только что он собственными руками убил человека (правда, непреднамеренно), но раскаиваться в содеянном уже поздно. И все же его терзали угрызения совести, он был в состоянии отчаяния, глубоко переживая свой поступок. Но разве его переживания и угрызения совести не свидетельствуют о непреднамеренности его проступка? Самотерзаниями он сейчас пытался облегчить те обвинения, которые предъявляла ему его совесть, и тем самым успокоить себя. Дело сделано, и изменить ничего невозможно! Но если это так, то и нечего огорчаться. Если не существует лекарства, способного излечить недуг, значит, не стоит испытывать боль и огорчения. В моем положении ни одно снадобье мне не поможет, потому нечего ломать голову в поисках спасительной панацеи. Вот так: я не стану из-за этого ломать себе голову, потому что я закоренелый оптимист! Человек ли умер, пес ли подох — все едино! Это и есть настоящий оптимизм!

Он глубоко вздохнул. Разговаривать с молодыми людьми совсем не просто. И самым трудным является разговор о жизни, о действительности. Он решительно не хочет обсуждать с ними свое отношение к японским захватчикам. Он не смеет даже об этом подумать. Нет, он вовсе не собирается примкнуть к оккупантам, но и не помышляет ехать в Чунцин, так как не питает в отношении Чунцина никаких иллюзий. Ну а уж о маленькой Яньани, которую можно назвать крохотной горной деревушкой, — о ней он даже не хочет вспоминать, потому что больше всего он боится тягот, сомнений, пусть даже совсем ничтожных. Ему хочется крикнуть в голос: «Я вовсе не святой!» И еще ему хочется заявить: «Никакой я не борец!»

Он с горечью и раздражением подумал, что в каждой ошибке, оплошности, неприятности, в любой беде, в каждом ударе судьбы есть своя положительная сторона, есть своя неизбежность, которая делает тебя более хладнокровным и стойким, ибо тебе уже нельзя сделать выбор и не стоит думать о будущем. Но если я ожесточу свою душу, разве я смогу принести пользу отечеству, нации, наконец, принести пользу самому себе? Без этого я лишь исковеркаю и истопчу свою душу. Если я не завоюю дружбу, любовь, уважение, я удостоюсь лишь презрения и ненависти. Меня никто не поймет и не простит. Мои дети, мои любимые ученики будут презирать меня, ненавидеть и сторониться! Железная, гениальная логика! Рассуждая так, он вдруг почувствовал, что только сейчас обрел истинное «освобождение».