Ван Мэн - Избранное

Шатун, как вы сами понимаете, — это прозвище человека, а настоящее его имя было Чжао Шантун. Во время тяжелой болезни мужа и после его выздоровления Цзинъи нередко разговаривала с Ни Учэном об этом человеке и в долгих супружеских беседах «по душам» всегда приводила Чжао Шантуна в пример.

Прозвище Шатун имело свой смысл. Это был большеголовый, худой, почти костлявый, легковозбудимый человек, с крупным носом и глубоко сидящими глазами, что придавало ему сходство с ястребом. Он постоянно носил белоснежный халат без единой пылинки, под которым скрывался европейский костюм. Его лицо имело восковой оттенок, что придавало ему сходство с лабораторным экспонатом, который извлекли на божий свет из колбы после долгого отмачивания в формалине. В момент разговора или каких-то движений его голова непрерывно покачивалась. Она качалась и тогда, когда он осматривал больного или выписывал рецепт, и особенно в те минуты, когда он ел или пил. Интонация его речи также была крайне неровной, голос то поднимался, то опускался, то вдруг прерывался совсем, словом, внутри у него что-то все время раскачивалось и шаталось.

Он четыре года проучился в Японии и получил степень магистра медицинских наук. Его диссертация, касающаяся исследований глазного блефарита, написанная по-японски и даже опубликованная в Осаке, была в 1933 году переведена на английский язык и помещена в «Ежегоднике Всемирного медицинского общества». По-английски он говорил вполне прилично, так как в пору своей учебы в одной из бэйпинских средних школ он во внеурочное время занимался в английском драмкружке, где разыгрывали пьесу Голсуорси. Его вытянутое лицо и странная манера поведения вместе с его знаниями английского языка привлекли внимание одного шанхайского режиссера, который решил во что бы то ни стало сделать из Шатуна актера, на амплуа иностранцев, например европейских или американских священников. В дополнительном гриме Шатун совсем не нуждался. К тому же он немного владел латинским и французским языками, а на одном из школьных вечеров он спел неаполитанскую песню на итальянском языке: «О, Sole mio» — «О, мое солнце», продемонстрировав вокальные данные отнюдь незаурядного тенора.

Чжао Шантун в настоящее время занимал пост директора глазной клиники «Свет», расположенной в одном из переулков возле ворот Сюаньумэнь. Его высокое врачебное искусство и умение вести дела снискали клинике славу едва ли не во всем городе. Год назад на оживленной улице возле Сиданьского пассажа он купил себе трехэтажный дом, ставший после основательной перестройки основным отделением клиники, а старое здание у ворот Сюаньумэнь превратилось в филиал. Дело доктора Чжао росло и ширилось. Используя возможности китайской и европейской медицины, он изобрел глазную жидкость, получившую название «Гуанмин» — «Свет», которая быстро разошлась в северных провинциях страны и принесла ему большие деньги. По словам знатоков, если бы не война, его глазные капли завоевали бы весь мир и сделали его миллионером. Однако он сейчас и без того личность весьма значительная. Поговаривают, что кроме доходов от медицинской практики он получает еще огромные проценты с банковских операций, действуя через подставных лиц. Правда, на сей счет мнения у людей расходятся. Ну а сам он от ответа уклоняется: не отрицает и не признает, только покачивает головой и снисходительно улыбается. Но затем он вновь делается серьезным, на лице его появляется прежняя великолепная маска изысканной вежливости.

Чжао Шантун — их земляк. Но если постараться, не побояться потратить усилия и преодолеть известные неудобства, то можно даже доказать, что Шантун доводится Цзинчжэнь (он старше ее на пять лет) и Цзинъи двоюродным братом, ибо семья их матери и семья Чжао в каком-то колене имеют общего предка.

Происхождение у Чжао Шантуна самое обыкновенное. Его отец служил всего-навсего простым казначеем в семье одного местного деревенского богача, крупного помещика Чэня. Сам Шатун поначалу учился в деревенской начальной школе и за свои успехи был послан на казенный счет в Бэйпин для продолжения учебы. Потом после соответствующих экзаменов он получил право учиться за границей, где успешно овладел своей профессией. Он родился от младшей жены отца, которая давным-давно умерла от болезни печени. Его приемная мать больше двадцати лет страдала эпилепсией, а в этом году ее расшиб паралич, и у нее отнялась нижняя часть тела. Вернувшись из-за границы, он перевез ее к себе в Пекин. В первое время жизнь его была нелегкой, однако к приемной матери, которая в последние годы потеряла всякую возможность к самостоятельному существованию, он проявлял неизменную заботу и внимание: утром и вечером справлялся о здоровье, совершая при этом низкие поклоны, подносил ей настои и лекарства. Почтительность к старому человеку снискала ему большое уважение среди земляков и родственников. Между тем практика его процветала, дела множились, но, несмотря на всевозможные заботы, которыми он был поглощен, он никогда не забывал о мачехе, проявляя к ней прежнюю почтительность. В последнее время ее надо было поить и кормить, помогать справлять нужду и убирать за ней нечистоты. Чжао Шантун по-прежнему делал это с большим старанием, не перекладывая своих забот на чужих людей. Все, кто слышали о его подвигах, восхищенно говорили: «И это в наш-то век! В другое время он непременно удостоился бы звания мужа „почтительного и бескорыстного“. Если бы не свергли государя и если бы государь узнал об этом Шантуне, он обязательно пожаловал бы ему самый высокий чин!»