Сол Беллоу - Дар Гумбольдта

— Кафедру поэзии — Гумбольдту, — провозгласил я.

— Кафедру поэзии? Кафедру! О… Прекрасная идея! — сказал Риккетс. — Нам это понравится. Я расскажу всем. Мы все за это проголосуем. Единственная проблема — деньги! Если бы у нас было достаточно средств, Чарли! Но мы ужасно бедны. Кроме того, это учреждение, как и любое другое, имеет свое штатное расписание.

— Штатное расписание? Переведите, пожалуйста.

— Любую кафедру нужно сперва учредить. А это большое дело.

— А как это делается?

— Как правило, специальным пожертвованием. Пятнадцать или двадцать тысяч в год, по крайней мере на двадцать лет. Полмиллиона баксов, если считать пенсионный фонд. У нас сейчас просто нет ничего похожего, Чарли. Боже, мы были бы рады заполучить Гумбольдта. Но вы же видите, мое сердце разрывается от того, что это невозможно.

Теперь Риккетс снова сделался удивительно приветливым. Моя фотографическая память без всякого понукания восстановила белый бобрик густых волос, большие, как вишни, глаза, свежий цвет лица и пышущие довольством полные щеки.

Я вспомнил, как, когда мы пожимали руки, Риккетс, наконец избавившись от нас, внезапно сделался дружелюбным. «Если бы только у нас были деньги!» — повторил он на прощание.

Я знал, что Гумбольдт изводится от нетерпения, но мне нужна была хотя бы минутная передышка. Я стоял под каменной коричневой аркой, на отполированном ногами камне, и белки-попрошайки подбегали ко мне со всех сторон гладкого четырехугольного двора — прекрасное место для прогулок! Было зябко, висел туман, и тусклое ноябрьское солнце пронизывало веточки световыми пятнами. В то утро лицо Демми Вонгел светилось такой же солнечной бледностью. В пальто из сукна с куньим воротником, поскрипывая потрясающе сексуальными коленками, переступая узкими ступнями принцессы и вздрагивая тонкими ноздрями, почти такими же выразительными, как и глаза, жадно вдохнув, она поцеловала меня, коснувшись моего лица теплой щекой, и пожала мне руку туго затянутой в перчатку рукой:

— У тебя все получится, Чарли. Все будет просто здорово.

А потом мы расстались. На Пенсильванском вокзале ее ожидало такси.

Я подозревал, что Гумбольдт оценит мое выступление иначе.

Но, как ни удивительно, ошибся. Когда я показался в дверях, он выгнал студентов. Он уже давно довел их до состоянии литературной экзальтации. Они все время крутились вокруг него, поджидали в коридоре со своими рефератами.

— Джентльмены, — провозгласил Гумбольдт, — произошло нечто важное. Все собеседования отменяются — переносятся на час позже. Одиннадцать теперь будет двенадцать, а два тридцать — три тридцать.

Я вошел. Он закрыл дверь заваленного книгами жаркого и прокуренного кабинета.

— Ну? — требовательно произнес он.

— У него нет денег.

— Он не сказал «нет»?

— Ты знаменит, он тебя уважает, восхищается тобой, мечтает, как бы тебя заполучить, но не может организовать кафедру без денег.

— Он так сказал?

— В точности так.

— Похоже, я его сделал! Чарли, я его сделал! Мы его сделали!

— Как это, ты его сделал? Как мы его сделали?

— А так — хо, хо! Он спрятался за бюджетом. Не кричал: «Да ни за что!» Не говорил: «Ни при каких обстоятельствах». Или: «Идите вы ко всем чертям». — Гумбольдт засмеялся своим беззвучным вибрирующим смехом, сочившимся через крошечные зубы; над головой его витал ореол дыма. Когда он так смеялся, то напоминал мне Матушку Гусыню. Или корову, которая прыгнула выше луны. — Монополистический капитализм обходится с творческими людьми, как с крысами. Что ж, эта фаза истории закончилась… — Даже если это и было правдой, я все равно не понимал, какая тут связь. — Мы получим должности.

— Ну объясни же наконец!

— Объясню позже. Но ты молодец.

Гумбольдт принялся набивать свой портфель, как всегда делал в решительные моменты. Щелкнув пряжкой, он откинул провисший клапан и стал вытягивать из портфеля какие-то книги, бумаги и пузырьки с лекарствами. При этом он странно перебирал ногами, словно за щиколотки его царапали кошки. Вытряхнув все, он начал набивать ободранный кожаный портфель другими книгами и бумагами. Снял с вешалки широкополую шляпу. Как и герой немого кино, решивший отвезти в большой город свое изобретение, он отправлялся в Нью-Йорк.

— Напишу ребятам записку. Я вернусь завтра, — объявил он.

Я проводил его до станции, но больше он не сказал мне ни слова. Запрыгнул в вагон старинного местного поезда. Помахал мне пальцами через грязное окно. И уехал.