Сол Беллоу - Дар Гумбольдта

— Почему нет? — удивилась девушка. — У меня такое чувство, будто мы знакомы всю жизнь.

— Благодаря моим книгам?

— Нет, дело не в книгах. Боюсь, ни одной вашей книги я не читала. Насколько я понимаю, это исторические книги, а историей я никогда особенно не интересовалась. Нет, господин Ситрин, тут дело в моей матери.

— Я знаю вашу мать?

— С детства я слышала, что вы были влюблены, когда учились в школе.

— Ваша мать Наоми Лутц!

— Да. Вы даже представить себе не можете, как они с Доком обрадовались, когда случайно столкнулись с вами в баре.

— Точно, Док действительно был с ней.

— Когда Док умер, мама собиралась позвонить вам. Она говорит, что теперь вы единственный человек, с которым она может поговорить о прошлом. Иногда она хочет что-нибудь вспомнить, но не может. На днях она не смогла вспомнить город, где жил ее дядя Ашер.

— Ее дядя Ашер жил в Падьюке, штат Кентукки. Я обязательно позвоню ей. Я любил вашу мать, мисс…

— Мэгги, — подсказала она.

— Мэгги. Вы унаследовали ее фигуру. Я никогда не видел такой совершенной фигурки, да еще где — в тюрьме. У вас тот же овал лица и зубы, чуть коротковатые, и та же улыбка. Ваша мать была красавицей. Я взволнован, так что простите мне эти слова, но, если бы я смог все эти сорок лет обнимать вашу мать каждую ночь, в качестве ее мужа, конечно, тогда мою жизнь можно было бы считать полностью состоявшейся, успешной, а вместо этого вышло сами видите что. Сколько вам лет, Мэгги?

— Двадцать пять.

— О господи! — воскликнул я, а она стала смачивать мои пальцы ледяной водой из крана. Мои руки очень чувствительны к женским прикосновениям. От поцелуя в ладонь я могу потерять голову.

Она отвезла меня домой на своем «фольксвагене», немного поплакав по дороге. Возможно, думала о том счастье, которое мы с ее матерью упустили. А я пытался понять, когда же наконец я смогу подняться выше всего этого, всех этих второстепенных, полупризрачных, опустошительных и случайных людей, и буду готов перейти в высшие миры?

Итак, прежде чем уехать из города, я нанес визит Наоми. В замужестве она носила фамилию Волпер.

Но повидаться с ней я отправился не сразу. Меня ждали сотни неотложных дел.

Последние дни в Чикаго прошли в спешке и суете. Словно наверстывая часы, отнятые выходками Кантабиле, я жил по напряженному графику. Мой бухгалтер Мурра уделил мне целый час своего времени. В своей навевающей умиротворение конторе (с обстановкой от Ричарда Химмеля [316]), выходивший окнами на зеленоватую гладь реки Чикаго, Мурра сообщил, что ему не удалось убедить Налоговое управление в том, что нет причин возбуждать против меня дело. Расценки у него были высокими. Не получив ровным счетом ничего, я задолжал ему полторы тысячи. Выйдя на улицу, я обнаружил, что стою, окутанный мраком Мичиган-авеню, как раз перед магазином осветительных приборов, что рядом с Вакер-драйв. Это место, полное оригинальных новинок и ламп всех цветов и форм, всегда притягивало меня, и я купил 300-ваттный рефлектор. Я не испытывал в нем ни малейшей надобности. Да к тому же собирался уезжать. Зачем он мне понадобился? Эта покупка просто высветила мое состояние. Я продолжал обставлять свой уединенный приют, свое убежище, свой Форт-Дирборн в глубине индейских (в смысле материалистических) территорий. Кроме того, меня сковывал предотъездный страх — взревут реактивные двигатели, и самолет оторвет меня от земли со скоростью двух тысяч миль в час, но куда я полечу и зачем? Причины для столь поспешного отъезда оставались неясными.

Так что покупка лампы не слишком помогла. Гораздо больше успокоения подарил мне разговор с доктором Шельдтом. Я расспрашивал его о Духах Формы, о Силах, известных в иудейской древности под другим именем. Эти вершители судеб давным-давно передали свои полномочия и власть Началам, Духам Личности, которые во вселенской иерархии стоят на одну ступень ближе к человеку. Однако некоторые из Сил-раскольников, игравших малозаметную роль в мировой истории, веками отказывались уступить власть Началам. И не давали развиваться новому типу сознания. Упрямые Силы больше соответствуют ранним стадиям эволюции человека, они обусловили стремление к племенной обособленности и живучесть крестьянского сознания, они породили ненависть к Западу и модерну, они поддерживали атавистические проявления. Интересно, а нельзя ли применить это объяснение к России, где в 1917 году под маской революции возобладала дремучая реакция; а может быть, и за приходом к власти Гитлера также стоит битва между этими Силами и Началами? Нацисты тоже проголосовали за новое лицемерие. Но нельзя обвинять русских, немцев, испанцев и азиатов во всех смертных грехах. Ужасы, таящиеся в свободе и обновлении, воистину устрашают. Вот потому-то Америка в глазах всего мира представляется такой высокомерной и жестокой. А в глазах Америки некоторые страны выглядят поразительно и безнадежно скучными. Продолжая борьбу за нерушимость собственной инертности, русские создали ни с чем не сравнимое по скуке и запуганное общество. А Америка под контролем Начал, или Духов Личности, сотворила независимые современные индивидуальности, полные взбалмошности и безысходности свободы, и заразила их сотнями болезней, неведомых в бесконечную крестьянскую эпоху.