Михаил Тарковский - Тойота-Креста

– Да ты сдурел, Санька! Ну чо ты городишь, совсем охренел! Мне вообще надо было по башке настучать и уши все оболтать…

– Да твою башку дурацкую надо охранять… от всего, от водки… от баб этих осатаневших… Ты же так хорошо… спел… про жижи… Утром на Снеговой… Я целый день повторяю…

– Вот и ладно… И не ел я собаку никакую…

– Нет, ел… и, как всегда, добавки требовал… Слушай. Я вот всё хочу спросить… А Машка-то как?

– Да как-как? Звонил тут. И вроде ещё звонить надо, а мне, представляешь, сказать нечего. Первый раз такое… Видно, у нас с ней время вышло… говорилова… А жизнь идёт… и ладно бы только моя… – Женя вздохнул. – А я правда другим стал за эти дни… и как раз насчет жиж: их же вместе менять надо… а иначе всё бессмысленно. Хотя я тот ещё… маслопут…

– Да ладно. Она сама не сахар.

– Сахар не сахар… А про запас не. При. Ныкаешь… Я и мысли эти давно оставил… Нда… Я оставил мысли о запасе… Знаешь, не по душе они мне как-то… – задумчиво проговорил Женя и вдруг взвыл:

Стояли на светофоре на въезде на Океанский. Впереди фронтом построились белые «креста», «чайзер» и «марк», все в «сотом» кузове.

– Смотри, выстроились… троечкой… как специально.

– «Чайник» [11]в тему коренным встал…

– Да у него и пристяжка подходящая.

– Как прощаются…

– В смысле?

– Да всё, Жека. Правый руль прикончат. Женя промолчал. Саня с досадой махнул рукой:

– Да и чо руль! Они всё прикончат.

– Саш, всё не так просто прикончить… Земля, она тепло медленно отдаёт… очень медленно… Я это чувствую, и особенно сильно здесь, на краю. Почему я сюда и стремлюсь… Просто тут всё как-то обострено до предела… и мне это нужно… Оно питает…

Саня отрезал:

– Отпитало.

– Да лан те.

– Да чо ладно-то? Ты совсем припрутел там, в Сибири? Вот смотри, – Саня, проворно зыркнув по зеркалам, повернул направо, – ещё недавно, какие-то лет… надцать назад, помнишь, когда ты первый раз приехал, всё по-другому было… и не то что мы моложе были и в каком-то упоении пребывали, а ещё была надежда… Большая такая надежда… Что, несмотря на брошенность, мы выживем своими силами, своими соками… Но только – если не мешать. Не. Ме. Шать. Хотя бы… И потому как раз в этой брошенности своя даже сила была… Мне правда казалось, Женьк, что мы, ну, кто по эту сторону Урала живёт, – что мы – это действительно бoльшая часть страны и самая главная… Мощная, зовущая, и что мы можем ту, остальную Рассеюшку, тёплую и домашнюю, ну если не научить чему-то, то хоть заразить этим зовом… что ли… Потому что живем мы, ну… не то что правильно, но, как ты сказал утром: чисто и сильно… именно поэтому здесь всегда столько людей оставалось… Которым хотелось быть, как твои «океаны, горы и тайга», такими же настоящими… Потому что для нас главное не деньги, а дело, от которого наша земля лучше становится… А теперь, видишь, чо творится… Видишь?

– Но.

– И ты чо, не понял? – уставился на него Саня.

– Чо не понял?

– Чо не понял? А то, что эту карту твою любимую, про которую ты тут столько говорил, что её сворачивают в рулон, обратно сворачивают, как скатерть, бляха-муха… Со всеми крошками, с пятнами… от нашей с тобой ухи… А мы только дух перевели, закусить присели. А её сворачивают…

– Да не просто чувствую – чую… Только я верю в жизненную силу, во-первых, Русской земли, в поросль человечью, которую сколь ни гноби, а она всё лезет и лезет… под нож, знаешь, как черемша весной на бугорке в ельнике, стрелками… острыми… и нежными такими стилетиками… Да… и в то, что господь Бог наш Россию не оставит… и что молиться надо… и храмы строить… и столбить, столбить, столбить… И хорошо понимать, кто нас калечит, – Женя помолчал. – Ну вот так как-то… Как-то так, братан, – сказал он, повернувшись к Сане и будто извиняясь и сам себе дивясь, пожал плечами и трезво добавил:

– Ну, мы поедем на Морвокзал-то? Ты обещал.

Было всё, и Морвокзал, и плавгоспиталь «Иртыш», и противолодочные корабли, и очкуры с бабайками, а вечером на Эгершельде вспоминалось утро и этот огромный день в их городе Владивостоке на берегу Тихого океана. Как плыл перед глазами Океанский проспект с «мажестами» и «сафарями», и они о чём-то всё спорили, пока Саня вдруг не сказал:

– Ты вот цифры не любишь… А ты знаешь, что нас с этой стороны Урала… не больше двадцати миллионов осталось? Всего-то навсего… Полторы Москвы… с очкурами… А народ всё валит и валит отсюда.