Михаил Тарковский - Тойота-Креста

Проистекавшее в ту пору в России одни (и Женя в том числе) считали целенаправленным и хорошо спланированным разрушением, сработанным извне с помощью местных и полуместных предателей, а другие – обычным головотяпством, стихийным, животным и, дескать, «всегда свойственным этому пространству». Третьи же желали видеть просто хорошо организованную набивку карманов… Но в одном все были едины – что одной из частей этого процесса является разобщение населения: как духовное и социальное, так и географическое – в виде подорожания билетов, закрытия почт и аэропортов и уменьшения числа рейсов, сокращения флота, умирания целых посёлков и так далее. Разобщение земли и унижение мужика, которому памятник надо ставить за то, что из последних сил теплит жизнь на дальних территориях, но который стал никому не нужным и сам оказался распилышем.

И тут совершенно стихийно возник Перегон, объединивший огромный аргиш от Новосибирска до Владивостока и охвативший шесть тысяч вёрст горной тайги, болотняков, марей и степей и давший народу утерянное чувство хозяина и сопричастника. Десятки тысяч людей стали бороздить территорию, переобживать и пропускать через глаза и сердце. И не только желание заработка или тяга получить автомобиль, а сами чары пространства завладели парнями, и очарованными странниками стала вдруг половина сибиряков.

Дальневосточная часть населения спасалась от голодухи, везя машины и запчасти из Японии, сибирская – их перегоняла и открывала рынки. В полную силу работал флот, еле справляясь с потоком машин, которыми были буквально обвешаны пароходы и пароходишки, таможня получала сборы, железная дорога подпитывалась перегонами из Сибири и перевозкой машин… и как кустики тальника закреплялись по трассе кафешки, шиномонтажки, заправки.

Снова небывало сблизились и уплотнились вёрсты, сжались и запели расстояния, сдвинулись проложенные туманами горы, а города и посёлки вновь разглядели друг друга в морозной дымке. А парни, напитываясь дорогой, уже не представляли себя без неё, и никакие опасности не могли остановить и прибавляли только упорства – настолько хотелось силы и мужской работы. Так все эти Женьки, Влады и Геши становились вторыми Ермаками и Ерофеями.

Зиночек и Валюх из кафешек и гостиниц чувствовали через пол-Сибири, огни заезжек светили рулёжками, и заходили на них на посадку за тысячу вёрст. И сама трасса огромной рулёжкой судеб состроилась в один понятный мир с родными и грозными названиями.

Что касается раскосых белокрылиц, то, переполнившие Приморье и хлынувшие в Сибирь, они пронеслись победным потоком по горам и нагорьям, сорвались за Енисеем и Салаиром на равнину и с разгону долетели до Новосибирска, прожорливо-столичного и вольного. Прочно в нём обосновавшись, языком сползли по Алтаю к Онгудаям, Улаганам и Усть-Коксам, а на запад разлились по низинам-плоскотинам до Омска. Дальше, увязнув в болотняках, разбрелись-рассыпались, ошалелым поределым остатком шарахнулись на запад и, ударившись об Урал, откатились обратно в Ишимские и Барабинские степи.

Везде пришлись они по душе, кроме самодовольной проевропейской Москвы, превращённой из русской столицы в город мирового мещанства и «никому не нужных понтов», как любил говаривать Саня. Лишь здесь их сочли признаком беспорточности. Здесь же был рождён миф о неполноценности правого руля.

Великая рулевая симметрия, зеркальное равновесие, двукрыло простёртое от Енисея по сторонам, было объявлено противостоянием. Вместо того чтобы сглаживать, его искусственно разжигали сверху, и то, что Женя считал выражением двуглавости и вечным напоминанием о выборе пути, – служило лишь предметом раздора, то есть очередной формой распила.

Неумолимо расшивает тугое пространство капот. Под ним бесстрастно и тихо пьёт ночную синеву мотор. Льётся женский голос, гибкий и сильный, с тихой зыбью придыханья, нежной воздушной вибрацией возле прекрасного рта. Сплетается с образом женщины, которой через песню чудно ведомы и язык пространств, и многовековая привычка к дороге… Степной ли трактовой, кандальной ли ямщицкой или этой, горно-сибирской, которая грозно вступала меж песен ровным и каменным гулом. Он съезжал в хрускоток обочины, вылезал протереть фары и слышал доносящийся из машины неразборчивый, но оживлённый гул музыки. Голос женщины был особенно живым и, казалось, когда он вернётся, она обнимет его и прижмётся к плечу.