Арно Гайгер - У нас все хорошо

Та-та-ра-та! Дзинг-бумс-та-ра-ра! Дзинг-дзинг! Оп-ля-ля!

Вечером по дороге домой, когда Филипп и Йоханна обгоняют на своих притягивающих всеобщие взгляды велосипедах других, тоже возвращающихся домой демонстрантов, которые волокут за собой по земле флаги и чем-то напоминают части разгромленной армии, Йоханна хочет узнать, готов ли Филипп выслушать приятное известие. Прелюдия и определение приятное известие настораживают его, поскольку ему известна относительность того, что в газетах именуется словом «счастье». Тем не менее он дает Йоханне возможность обхватить себя за плечо, чтобы приблизиться к нему во время оглашения означенного известия. Наполовину с гордостью, наполовину с насмешкой она сообщает ему, что договорилась с одним знакомым на стройке и, несмотря на подробно описанное ею ужасающее состояние чердака на вилле, завтра с утра придут двое работяг. Им дано указание помогать Филиппу при всех работах по дому, быть всегда у него под рукой и в случае необходимости даже подхватывать его под руки. Во всяком случае — таково мнение Йоханны, — приход этих мужчин на пару дней оградит его (да, Филипп, тебя) от выдумывания биографии предков и историй про пушечное ядро.

Вместо решительного отпора, что, по мнению Филиппа, было бы нормальной реакцией на эту провокацию, он издает стон. Пока он яростно жмет на педали, Йоханна еще сильнее хватает его за плечо. И лишь через несколько сотен метров, между Майдлингом и Шёнбрунном, когда его гневный запал вот-вот испарится, он решается на протест:

— Какой же я после этого король, если мне нужны герои труда, к тому же нелегалы, чтобы вычистить родовое стойло от навоза. Я прикажу обезглавить их, одного и другого! Точно! На том и стою, я — мерзкий и ничтожный король!

Вена — фронтовой город. Стуча тяжелыми деревянными подошвами, с фаустпатроном через плечо, пятнадцатилетний Петер Эрлах перебегает улицу и ныряет в причудливые развалины углового дома, где заняли позицию унтер-офицер и еще четверо юнцов из гитлерюгенда. Поверх обломков разбитой кирпичной кладки и сквозь зияющие оконные проемы нижнего этажа мальчишки видят первых в своей жизни большевиков, разведгруппу, свернувшую в переулок с южного направления. Впереди усатый офицер с автоматом наперевес, за ним солдат, он толкает перед собой детскую коляску на высоких колесах. Остальные пехотинцы с ружьями на изготовку держатся чуть поодаль. В основном коренастые, с серыми, изможденными от боев и недосыпа лицами, в грязных солдатских шинелях. Пузырятся плохо заправленные в кирзовые сапоги брюки, шинели, несмотря на ветер, нараспашку — в точности как описывалось в одной из книжонок для гитлерюгенда: в надежде, что пулю поймает шинель. Каски ни одной, сплошь обтерханные ушанки с оттопыренными ушами, как крыльями у чучел птиц. У двоих в шапке торчат тюльпаны, видимо, сорванные в уже захваченном ими дворцовом парке. У кого-то в уголках губ прилипла махорка. Ну и видок, подумал Петер, не хватает только лошаденки в навозе.

— Приготовились, — командует шепотом унтер-офицер, он у них за старшего.

Один из мальцов, доброволец, лет четырнадцати максимум, хоть и врет, что ему уже пятнадцать, ползет по-пластунски, огибая обломки стены, к бывшему краю тротуара. Целится из своего трофейного французского карабина в медленно приближающихся солдат. Раздается резкий выстрел, красноармеец, который толкал перед собой коляску, тут же с криком падает. Коляска опрокидывается, оттуда на подстреленного сыплются буханки хлеба и боеприпасы. Остальные большевики, не отвечая на огонь, бросаются в открытые ворота дома, прячась от автоматной очереди, которая застрочила сразу после выстрела. Это один из гитлеровских юнцов завертел для устрашения ручку украденной из августинской церкви пасхальной трещотки, зубья которой обиты железом. Тра-та-та-та-та. Хватает на четыре-пять секунд. Дольше этот обманный трюк не действует.

Подстреленный большевик, лежа посреди улицы, продолжает издавать крики, а стрелок отползает назад, к остальным ребятам. Углом приклада своего карабина он делает засечку в штукатурке стены, на которой уцелела информация для прежних жильцов. Потерев плечо после отдачи оружия, он говорит: