Арно Гайгер - У нас все хорошо

Какое-то отношение к этому всему имеет его мать. Как будто она вышла ненадолго в магазин, а он остался дома. Но он не может точно определить, откуда взялось это ощущение, эти расплывчатые контуры воспоминания, которое уже почти стерлось в памяти и не подлежит восстановлению в его четких очертаниях.

Вечером он жарит для Штайнвальда и Атаманова шницели, такое желание высказали оба, после того как Филипп прямо-таки замучил их требованиями назвать свое любимое блюдо. Филипп подозревает, что его нелегальные рабочие впредь не хотят доставлять никаких неудобств и стараются вести себя как можно незаметнее, потому и просят только о самом банальном и простом. Под стук молоточка, отбивая мясо, Филипп напевает «Красавца-незнакомца», что настраивает его на веселый лад, как и вся готовка, потому что он может заниматься ею, не доводя себя до отчаяния. Он панирует мясо, ставит вариться рис, моет, режет, трет, рубит и шинкует ингредиенты для салата. Он выкладывает два шницеля в разогретый жир, что тотчас приводит к шипению и дыму, и он вынужден схватить сковороду и слить слишком горячий жир в раковину. Что оказывается ошибкой, так как жир остывает и забивает комком сливную трубу. Филипп замечает это, когда чистит сковороду, чтобы сделать вторую попытку с соскребенными шницелями. Вода стоит в раковине. Даже полный чайник кипятка, выливаемый вслед за жиром, не меняет положение дел. Слив остается закупоренным. Штайнвальд мог бы на бис повторить фразу, которой он отреагировал на сообщение Филиппа о том, что он писатель:

— Кто ж не умеет писать.

В тот раз Филипп чуть не поперхнулся от смеха, а сейчас ему стыдно, как будто его нелегальные работнички неизбежно подумают, что он полнейшее ничтожество, один из тех, от кого всему миру одни убытки: «Ты, слабак! Сюрреалист недорезанный!» Филипп падает в собственных глазах и становится противен самому себе, что в конце концов и является главной причиной, по которой он замалчивает свою неудачу перед Штайнвальдом и Атамановым.

Также успешно удается ему предотвратить попытку своих помощников перемыть посуду после ужина, напомнив Штайнвальду о том, что тот собирался показать ему предложения, поступившие по поводу протекающей крыши. Три предварительные сметы расходов, по цене незначительно отличающиеся друг от друга. Штайнвальд советует принять предложение с самой ранней датой начала работ, так как ранняя дата имеет преимущество в том, что Штайнвальд смог бы проследить за выполнением работ и сверить счет, а иначе он уже будет исполнять на Украине роль брачного свидетеля Атаманова.

«Какого черта?!» — выстреливает в мозгу Филиппа, и в течение некоторого времени ему никак не удается придать мыслям ясность, настолько он чувствует себя обойденным, оттесненным на обочину, отстраненным. Как назло, именно Штайнвальд! Брачный свидетель! Филипп колеблется. Охотнее всего он бы встал и вышел из комнаты. Но во внезапном припадке оптимизма его охватывает глубокая убежденность в том, что Атаманов пригласит на свадьбу и его (Филиппа, вот было бы здорово) и что аргументы в пользу наиболее раннего срока — это всего лишь прелюдия.

Филипп говорит:

— О’кей, чтобы не пересекалось со свадьбой Евгения.

Штайнвальд кивает. Филипп ждет, разливая мандариновый ликер. Атаманов тоже кивает. Филипп признается себе в том, какое облегчение ему приносит мысль, что скоро он будет сам себе хозяин, еще до того, как они (Штайнвальд и Атаманов, счастливчики) отправятся на свадьбу. Оба радуются вместе с ним. Филипп уже думает, что Атаманов сейчас похлопает его по плечу и произнесет приглашение. Но нет. Атаманов почесывает, — это у него, должно быть, нервный тик такой, как другие, например, лезут обниматься, — за своими и правда жутко оттопыренными ушами и продолжает просто так сидеть.

Про себя Филипп твердит (очень много всего и примерно в таком порядке), что просто представить себе невозможно поездку на Украину с этими миссионерами-неудачниками. Что дороги на Украине плохие и слишком опасные. Что перемена места — это всего лишь плохая шутка. И еще говорит он себе (прямо в лицо), что подобные отговорки ничего не стоят и что Йоханна права, называя все в нем и в его поведении типичным до мельчайшей детали. Сейчас его мало интересует, надо ли что-то делать или не делать, чем-то быть или не быть, скорее его занимает возможность думать обо всем мыслимом посредством самых обыденных слов.

Разглядывая уши Атаманова, он говорит себе, что так оно Атаманову и надо, если он не может засунуть себе за ухо карандаш, потому что карандаш там не будет держаться, и с этим он от души поздравляет незадачливого жениха.