Жан д’Ормессон - Услады Божьей ради

Скорость проявлялась повсюду: в поездках, в нравах, в ходе истории, о котором все говорили, что он ускоряется, в науке, в моде и даже в литературе. Мы читали Пеги, Аполлинера, Моруа, Жида, Клоделя, сюрреалистов, потом — Жироду и Валери. Взять, к примеру, Морана. Еще даже не написав своего «Спешащего человека», он уже поспевал повсюду и бесподобно пользовался новыми инструментами, средствами коммуникации, которых не знал мой дедушка, но воспел и продемонстрировал Валери Ларбо. Жизнь вокруг нас менялась подобно пейзажам, мелькавшим за окнами скоростных европейских поездов «Гармоника-Цуг» и «Восточный экспресс». Мы узнали, что каждое утро будет отныне приносить все новые и новые необратимые изменения во времени и пространстве. Помните, как мой дедушка когда-то отдавал приказы, требующие, чтобы каждое утро точно повторялось все то, что было накануне? Мы вступили в эпоху, когда ничто в точности не повторяется. Теперь, оглядываясь назад, дед всякий раз видел трупы. Словно начиная с 1914 года все вещи, подобно людям, только и делали, что умирали. Но зато рождались и новые. Исчезли не только керосиновые лампы и парусный флот. И появились не только электричество, телефон, разводы и социализм. Внешний вид полей и улиц, одежда, дамские шляпы, кухня, повседневные хозяйственные инструменты, разумеется, автомобили и самолеты, танцы, музыка и живопись, язык, идеи и нравы — все стало устаревать за несколько месяцев, чтобы измениться и дать дорогу новому. Я уверен, что ужины у Пьера с Урсулой на Пресбургской улице после Первой мировой войны являли собой довольно удивительный анахронизм, своего рода парадоксальное сохранение привычек начала века. Но стоило произойти драме, — примерно тогда же, когда дали о себе знать последствия кризиса, этапы и отголоски которого мы еще рассмотрим, — как тут же изменился образ жизни. Из десяти или двенадцати человек прислуги на Пресбургской улице осталось три-четыре человека, и баснословные меню растаяли, как снег на солнце. Следующий этап кулинарной революции — раз уж мы заговорили об этой скромной, но важной стороне жизни — наступил во время Второй мировой войны. В 1939 году мысль о том, что жители гитлеровской Германии обречены на обед из одного блюда, была пропагандистским аргументом, наполнявшим сознание французов смесью удивления, страха, гурманского садизма и подлинного сочувствия. Обед из одного блюда казался чем-то вроде лох-несского чудовища в мире либерального изобилия. Год спустя и, возможно, на веки вечные обычный ужин богатой французской семьи уменьшился до размеров одного блюда плюс еще немного супа и сыра.

Изменения отделили не только прошлое от будущего. Например, в рамках настоящего они активно разрушают семью. Говорят, мы вступаем в эпоху, когда все люди будут похожи друг на друга. Вполне возможно. Но вот внутри семьи расхождения не уменьшаются, а увеличиваются. Я уже говорил, что в прошлом семья составляла единое целое. От прабабушки до правнуков все мы были чем-то похожи друг на друга. У нас существовало фамильное сходство или дух семьи, как говорили окружающие и как с радостью и гордостью говорили мы сами. Во времена моего детства и отрочества взрослые очень любили искать и находить фамильное сходство между родственниками в третьем колене, скажем, между племянницами правнучек какой-нибудь прапрабабушки. И мы всегда его находили, причем без труда. Мой прадед, принимая как-то раз в Плесси-ле-Водрёе дальнего родственника, приехавшего в сопровождении двух молодых людей, обнял наиболее красивого из них и громко воскликнул:

— Ах, вот в ком фамильное сходство никак не даст ошибиться!

— Это сын моего водителя, — смущенно отвечал родственник.

Тогда прадед, нимало не смутившись, повернулся к другому юноше со словами:

— Итак, молодой человек, никто не скажет, что вы не нашего рода.

И надо признать, что у дядюшки Анатоля, тети Ивонны, моего деда и прадеда было много общих черт: эффектная внешность, специфический образ мыслей, вкусы, реакция на окружающее. Конечно, были и уроды. Ошибки природы и культуры вроде моего аргентинского дядюшки. Но к ним и относились как к уродам, да и сами они, циники и жуиры, тоже понимали, что они уроды. Перед смертью они раскаивались и, как я уже говорил, приезжали заканчивать жизнь в Плесси-ле-Водрёе. А затем каждый член семьи стал жить как бы обособленно. При этом я еще не дошел в своем рассказе до разнузданного индивидуализма, получившего широкое распространение после Второй мировой войны. Но даже внутри группы стали заметными различия в образе жизни. Уже не было того коллектива, того живого организма, того единства, что называется семьей. Есть господин Такой-то, г-н Такой-то и еще господин Такой-то. У всех одинаковая фамилия, вот и все. «Услады Божьей ради». И девиз семьи тоже медленно менял свой смысл. Легкий нюанс наглости и фатальности незаметно взял верх над понятием победы в контексте покорности.