Дина Рубина - «…Их бин нервосо!»

Да. Но Хаим – это чуть ли не самое распространенное в Израиле мужское имя. Что поделать.

Так вот, прожив в Израиле несколько лет, ты – в этом смысле – расслабляешься, переводишь внутренние войска, находившиеся в российских пределах в полной боевой готовности, на другие фронта, а окопы эти зарастают бурьяном.

И вот ты возвращаешься в Россию и обнаруживаешь, что там – опять-таки, в этом смысле – все по-прежнему: имя Хаим как-то не стало привычнее, сыновей своих российские евреи продолжают называть Антонами, Андреями и Сережами, друзья твои продолжают задавать осторожные вопросы и деликатно ежиться по поводу разных твоих замечаний.

И ты чувствуешь себя человеком, который все лето ходил на даче босиком, а сейчас вернулся в город и должен, хоть и на время, втиснуться в свои узкие старые туфли. А нога растоптана и не лезет, да и туфли совсем разонравились.

Словом, ты вдруг обнаруживаешь, что основательно изменилась. Что ты, пожалуй, совершенно изменилась. Совсем. Стала – внутренне – гораздо свободнее, проще, если хотите, – домашнее.

И вот на фоне всех этих размышлений мы с Клариком, значит, путешествуем по России и Украине.

Поскольку путешествуем как люди казенные, нас встречают на машине, привозят, отвозят – красота! Только вот Клара любит задавать простодушные вопросы водителям, отключая при этом слуховой аппарат. Я сижу справа, ору на ухо, перевожу. К тому же, вопросы она задает исключительно сионистского толка. А между прочим, вовсе необязательно, что в израильских посольствах и консульствах водителями работают евреи. Как правило, как раз – наоборот.

– А сколько у вас в городе евреев? – спрашивает Кларик водителя Володю своим нежным голосом. Тот оглядывается, смущенно пожимает плечами и нерешительно бормочет:

– Да шут их знает…

– А? – повторяет она, ласково глядя на шофера.

– Шут!! Их!! Зна-ет!! – кричу я ей в ухо. Она удовлетворенно кивает.

– Вот так вы все здесь и сидите, – говорит она, глядя в его белобрысый затылок. – Пока антисемиты всех вас не перережут. А ты, мась, зачем меня коленом пихаешь? Я же хочу, чтоб в нем национальные чувства пробудились.

В общем, на протяжении всей поездки я боялась, что под влиянием Клариного просветительства в ком-нибудь из наших водителей национальные чувства таки пробудятся.

Кстати, чуть ли не основным побудительным мотивом моей поездки было страстное желание повидать никогда мною не виданную легендарную Одессу. Сейчас уже трудно сказать – почему это свидание как-то не задалось вначале. Мрачный ли весенний день с дождевой пылью, чудовищные колдобины запущенного двора в центре города, страшный подъезд без малейших признаков жизни (вначале дуновение мысли, а по мере подъема по темной загаженной лестнице чуть ли не уверенность в том, что шофер Володя завел нас, двух дур, в безлюдную подворотню, чтобы ограбить и убить…) И вдруг, за железной дверью – вполне комфортабельная, хорошо обставленная квартира с высокими потолками, огромной ванной, и Клара, послушно достающая из чемодана велосипедную цепь: «Мась, мы кого должны ею вязать?»

И пыхтящий под тяжестью двух наших чемоданов, взопревший Володя:

– Меня, наверное…

Одесса показалась мне обветшалой, запущенной и даже – безлюдно провинциальной.

Ощущение заштатности города не покидало меня до самого вечера в культурном израильском центре. Когда в конце вечера я, как обычно, призналась слушателям в своей страсти (я коллекционирую забавные объявления, вывески, этикетки) – на меня вдруг со всех сторон обрушился целый водопад отборнейших коллекционных вывесок. Я не успевала записывать:

– «За безденьги – никому!!»

– «Пить – нет!»

Вывеска турбюро: «Мы вам устроим отдых навсегда!» Табличка на газоне: «А не здесь вы не можете не ходить?!»

– «Еврейское кладбище вызывает православное кладбище на соцсоревнование»

И венец – надпись над писсуаром: «Не льсти себе! Придвинься ближе!»

Вообще, ощущение странности твоего пребывания в бывших пределах бывшей твоей жизни не покидает ни на минуту. Странно все: люди, говорящие уже на каком-то неуловимо другом языке, любимый твой Ленинград, который надо называть книжным именем Санкт-Петербург, провально-черные подъезды, пахнущие мочой, ощущение повторяющегося навязчивого сна из прошлого, с вкраплением посторонних деталей западной жизни…

Была и совершенно кафкианская ситуация в этой поездке. Кстати, в Ленинграде. То есть, в этом… Санкт-Петербурге.