Николай Сухов - Казачка

Опоздавшему Петру Васильевичу Абанкину, к его великому огорчению, пришлось стоять позади всех, рядом с сыном Сергеем и растерянным хуторским атаманом, который никак не мог придумать, как ему поступить теперь и куда деть насеку, торчавшую в его руках совсем не к месту. Петра Васильевича огорчало не только то, что ему пришлось стоять позади всех — это уж куда ни шло, но вот то, что с хлебом-солью ничего у них не вышло, было особенно досадно. Выпрямляя дородный стан, запрокидывая голову, он смотрел в квадратный бритый подбородок Каледина, и думал: «А нельзя ли, знычт то ни токма, того… заманить его, войскового атамана, в гости. На улице не усчастливилось преподнесть ему хлеб-соль, так отчего бы не пригласить и не попотчевать его дома? За рюмкой водки язычок у него поди развязался бы побольше». Ища поддержки, Петр Васильевич шепнул об этом Сергею.

— Что ты, что ты, батя! — удивился тот и презрительно оттопырил нижнюю губу. — Это тебе не какой-нибудь кум Алешка, а генерал. Да еще какой!

— А мы что же: лыком, что ли, шиты? — обиделся Петр Васильевич. — Нами не брезгуют и генералы. Заезжал же о прошлый год окружной. И не просил его. Сам, знычт, навязался.

— Ну, знаешь ли… генералы — они тоже разные.

Старик Абанкин недовольно помялся, переступая с ноги на ногу, но довести до конца свое намерение уже не посмел.

Каледин пробыл в хуторе не больше получаса. Извинился перед стариками, что время и дела ему не позволяют побеседовать с ними подольше, попрощался под урчанье мотора и все той же твердой неторопливой поступью подошел к автомобилю, скрылся в нем.

В ноздри хуторянам ударил крепкий, что нашатырь, запах, какого многие еще никогда не нюхали; машина, вздрогнув на кочках и сверкнув полированным боком, шмыгнула за угол поповского дома, в улицу, по которой пролегала шляховая на станицу дорога. И тогда Петр Васильевич спорым шагом зашагал домой, приказал работникам немедля заложить в фаэтон рысака, походя обругал Наумовну, прилипшую к нему с расспросами, и вместе с Сергеем, выжимая из коня всю прыть, помчался в станицу…

А несколько позже, зимой, когда уцелевшие фронтовики один по одному и группами возвратились в хутор, привезя с собой личное оружие, а нередко даже и полковое имущество, и между ними самими, а в семьях между отцами и сыновьями, между братьями заварились распри, пока еще скрытые, приглушенные радостями встреч, Сергей Абанкин по примеру станицы организовал из заядлых старорежимцев — некоторых фронтовиков и бородачей — «народную дружину». Численно дружина была пока небольшой, но достаточно крепкой и сильной.

Петр Васильевич от первых страхов мало-помалу отделался, заверения Каледина и вооруженная дружина, которой руководил сын, вернули ему и бодрость, и прежнюю осанку. До конца успокоиться он, конечно, не мог, но все же вскакивать по ночам с постели, бесноваться и донимать Наумовну пока перестал.

Встретиться с Павловым — председателем дивизионного комитета — удалось Федору только в первых числах декабря. Находился дивизионный комитет там же, где и штаб дивизии, — на станции Раздельной. Это было хоть и недалеко от Ивановки — места расположения 30-го полка, — но все же попасть туда Федор мог только по вызову.

В начале декабря дивизионный казачий комитет, который теперь уже назывался ревкомом, созвал представителей полков по тому же вопросу, который в несколько уклончивой форме ставился еще два месяца назад: об отправке полков на родину.

Тогда этот вопрос ставился в связи с тем, что делегаты дивизионного комитета, подхорунжий Колобов и Федор, вернулись из Петрограда с пустыми руками. И дивизионный комитет по требованию представителей полков решил: раз обмундирования нет и не предвидится, а казаки раздеты и разуты и, следовательно, воевать не могут, то их немедля надо отправить на Дон. Но командование дивизии предупредило тогда комитет, что если-де о вашем требовании узнает главковерх генерал Духонин, сменивший Корнилова, вам непоздоровится…

Теперь же исход требований ревкома был уже предрешен свершившейся социалистической революцией. Фронт еще в ноябре начал неудержимо распадаться: с позиций уходили целыми полками.

События развернулись так.

Десятого ноября радиостанция передала ревкому обращение Ленина ко всем полковым, дивизионным и корпусным комитетам, ко всем солдатам и матросам армии и флота. В этом обращении к армии Ленин извещал ее о том, что генерал Духонин не хочет подчиниться Совету Народных Комиссаров, не хочет выполнить его распоряжение «немедленно и формально предложить перемирие всем воюющим странам, как союзным, так и находящимся с нами во враждебных действиях», и Ленин писал: «Пусть полки, стоящие на позициях, выбирают тотчас уполномоченных для формального вступления в переговоры о перемирии с неприятелем».