«Что-то он совсем уж жалкое говорит», — подумал Карданов и спокойным тоном напомнил кое-что Немировскому:
— Вы ведь тогда говорили — помните? — что есть время задавать вопросы, и есть время не задавать вопросов.
— А-а, вы о том, что уж теперь-то, мол, дожили мы и до третьих времен?
— А хотя бы и так.
— Нет, Виктор Трофимович, поверьте уж мне, без скреп никто и никогда не обходился. В конечном-то счете. Не так, так иначе. А то на то и выйдет. Уж поверьте. И в общем-то мы всегда правы. Просто, как говорят математики, по определению. Просто потому, что мы всегда на рабочих местах.
— На рабочих ли? — усмехнулся Карданов, но Немировский эту тему не подхватил, а опять с уверенной, чиновной задумчивостью продолжал сплетать что-то свое:
— Ну, конечно, кто не без ошибок? В частностях всегда, знаете ли… И наша единственная ошибка — тогда, лет двадцать назад, состояла именно в том, что мы тогда отказались от вас. Не лично, а вообще, от таких, как вы. Что мы вас не приблизили. А без вас все откровенно и очень уж быстро заснуло. А все эти мальчики-математики очень быстро устремились к пирогу. Оно, положим, гм, и понятно… Но, на чем-то же ведь должно все это крутиться? А значит, внутри всегда должны быть, пусть и в ограниченном числе, некоторые из тех, кто при колесах и шкивах. То есть, искренне увлеченные делом. Но теперь мы этой ошибки не повторим. Теперь вы с нами.
— Видите ли, — ответил Карданов, оглядываясь на Катю, которая из коридора делала ему энергичные и непонятные знаки, — вы правы в том смысле, что всегда найдется немало людей, и притом толковых, согласных находиться при колесе з а т а к. Или п о ч т и з а т а к, если по сравнению-то с вами. Но этот вариант уже ведь опробован и привел к тупику. Все дело в том, что вы не можете тихо-мирно сидеть в своих кабинетах (не за так, разумеется) и ничему не мешать. Вам никогда не удавалось отделаться от страха, что вас попросят освободить помещение, поэтому вы вынуждены изобретать квазидеятельность, скрепы вот эти ваши. А попросту говоря, вынуждены мешать. И я бы таким, как вы (об отце Екатерины Николаевны умолчу как о хозяине дома), даже и пенсии не давал. Тем более — персональной.
— Ну уж, — хохотнул Немировский, якобы подхватывая якобы веселую игру, — не мелочитесь, Виктор Трофимович. Уж пенсионер-то, розочки подстригающий, чем вам помеха?
— А как урок. И нехороший пример. Для идущих вслед молодых деятелей. А то ведь вот он, урок, перед глазами: можно-де всю жизнь дурака валять и дело живое, насколько талантов хватает, стопорить. И за все про все — самый строгий ответ: получи пенсион персональный да и ступай себе розочки подстригать. И на персональной веранде чаи гонять. Непедагогично это все выглядит для младых-то деятелей. Шибко они гарантированно себя чувствуют при таком-то раскладе. И не слишком это рискованно для них выглядит — и дальше дурь гнать и даже профессией это на всю жизнь для себя делать.
Катя недаром подавала ему знаки из коридора. Это еще что, знаки, вот когда она пошла его провожать, тут уж она ему выдала на полную. Тут многое как раз и зависело от завтрашнего его выступления.
— Ты что, думаешь, так уж важно для Немировского твое завтрашнее выступление? — напустилась на него Катя. — Да кто ты такой для него? И ты, и твой Ростовцев, и весь ваш информационный Центр? Да уж, в крайнем случае, как бы ни повернулось, пенсию-то он себе раз десять уже заработал. И вообще — поезд уже ушел, Витенька. Немировский свою игру сделал. Так что зря ты полез и не о том говорил.
— Нет, Катя, — ответил Карданов, — ты не знаешь этих людей, хоть и всю жизнь рядом с ними. Сделал он свою игру или не сделал, а он до конца будет ее делать. И до конца это будет ему важно.
— Да почему же? Ну, скажи. Чего же ему еще не хватает?
— А тут, Катя, действует инстинкт.
Ему надо было готовиться к завтрашнему выступлению, еще раз просмотреть материалы, написанные в Ивано-Франковске, и, конечно же, все закрепить и закольцевать одной идеей, родившейся в разговоре с Кюрленисом. Информатика — наука о накоплении и переработке информации. О неупущении. У хорошего работника информационных служб должен быть врожденный инстинкт скопидома. Пусть другие рвутся вперед, мое же дело — не упустить ничего из уже сделанного. Припасать впрок интеллектуальные плоды цивилизации, охранять от разбазаривания и возможного исчезновения.
Все было неслучайно, хоть и привело к парадоксальной структуре кардановской жизни. Все, в том числе и его переход от сверхоткрытости двух-трех послешкольных лет к сверхсвернутости последующих двадцати. Он ведь прирожденный информатик и, стало быть, охранитель — хотел сохранить, законсервировать условия той игры, той крупной, первой и единственной, когда существовал конгломерат компаний и один крупный их клуб, состоящий из центральных площадей центра города. Они рванулись тогда на приступ, явочным порядком заставив предыдущий мир выслушать их слово, без подготовки, с необеспеченными тылами — за ними ведь ничего не было, кроме нескольких дуновений ветра времени и их молодости, то есть решимости действовать. И та их попытка, быстро захлебнувшаяся, та их пора была, конечно, прекрасна. Она была объективно значима и субъективно переживалась как прекрасный и достойный выход на всемирные подмостки, как хэппенинг в оцепеневшем от заорганизованности зрительном зале под открытым небом.
Читать дальше