Ольга Николаева - Я иду искать

Он перешёл дорогу, почти с наслаждением ощущая под ногами асфальт вместо комьев мёрзлой земли, поднял голову — окна его квартиры светились, будто торопили, умоляли поскорее оказаться дома, в безопасности.

Уже подходя к дому, Вадим оглянулся. На другой стороне улицы сквозь темноту проступали чёрные силуэты крестов.

После странного случая прошло чуть больше месяца. Вадим никому не рассказывал о привидевшемся ему кладбище, но теперь он старался не ходить мимо садоводства, предпочитая сделать крюк в целый квартал. Страх той ночи не хотел улетучиваться, не хотел блёкнуть, истончаться, тонуть в повседневных делах и мелких переживаниях, как уже случалось. То, что вызвало этот страх, не имело чётких контуров, реального объяснения, оно не пришло извне, Вадим не мог понять, откуда взялось то видение и почему оно не забывается.

Угроза теперь была даже в собственной квартире из-за выходящих на садоводство окон. Вадим старался не подходить к ним, ему хотелось задёрнуть занавески, но он боялся, ему казалось, что родители сразу поймут, что он от чего-то прячется, поймут, что с ним что-то не то. А Вадим сознавал, что с ним именно что-то не то. Когда было не изобрести правдоподобного предлога, чтобы днём задёрнуть занавески или, выйдя из дома, свернуть на другую улицу, и перед глазами всё же оказывался знакомый забор с выглядывающими между его прутьев ветками, Вадима охватывало пугающее ощущение нереальности происходящего. Словно хлипкие садовые домики, свежевскопанные грядки и мутный полиэтилен парников были чем-то ненастоящим, какой-то умелой декорацией, скрывавшей открывшееся ему той мартовской ночью — запутавшиеся в сухой прошлогодней траве холмики могил с вросшими в них крестами, тёмный силуэт медленно идущего между ними человека, его неподвижное лицо, белое в лунном свете. Временами ему даже казалось, что привычное, с детства знакомое садоводство — вовсе не реальность, а обман, нарисованная на стекле картинка, наложенная на ту, другую, являющуюся на самом деле реальностью, но неспособная целиком её скрыть. Его кошмар стал его тайной, или его тайна стала кошмаром.

И страшнее всего было то, что Вадим помнил — он уже видел это кладбище. Видел в тот короткий промежуток времени, разделивший его жизнь на «до комы» и «после комы».

Вадим стоял перед табличкой «Психологическая консультация» и прикидывал, не повернуть ли ему назад к метро. Ещё только собираясь записаться на приём, он уже ощущал раздражение, почти враждебность к неизвестному ему человеку, которому должен был рассказывать то, что сделало ущербной его жизнь. Вадим чувствовал, что стесняется своих страхов, ему казалось, что вместо того, чтобы помочь от них избавиться, его, наоборот, уличат в них, и он заранее чувствовал себя виноватым и от того ещё более обозлённым.

Сейчас, уже стоя перед дверью, Вадим, словно чтобы ещё больше досадить себе, вспомнил районного невролога, сказавшего ему после выписки из больницы, что теперь — всё, теперь нужно думать прежде всего о своём здоровье, и забыть о всякой ерунде, под которой он подразумевал практически всё, из чего складывается жизнь в двадцать три года, и так далее, и тому подобное. Каждое его слово казалось Вадиму ударом молотка, заколачивающего над ним крышку гроба. Как ни странно, именно это воспоминание заставило Вадима решительно толкнуть дверь консультации. Если и этот врач окажется таким же, то ведь в любой момент можно повернуться и уйти, но зато не будет мучить ощущение, что он не использует шанса избавиться от своего кошмара.

Вадим настолько привык к мысли, что увидит в кабинете копию разозлившего его невролога, что даже не сразу понял: поднявшийся ему навстречу спортивного вида парень и есть тот самый Максим Евгеньевич, «очень хороший специалист» — как охарактеризовала его женщина в регистратуре. Вадим только сейчас вспомнил, что она добавила ещё слово «молодой». И правда — молодой. Наверное, вчера ещё был студентом. У Вадима немного отлегло от сердца — этот вряд ли будет настаивать на спокойном образе жизни и повышенном внимании к своему здоровью. Должен же он иметь мозги, в конце концов. Успокоило Вадима и то, что уже в середине разговора он предложил отбросить отчество и называть его просто Максимом.

Впрочем, присмотревшись, Вадим заметил, что, показавшийся ему сначала едва ли не ровесником, Максим на самом деле был гораздо старше — густые тёмно-русые волосы успели немного поседеть на висках, от крыльев носа к губам шли глубокие складки, и когда он не улыбался, его лицо приобретало немного жёсткое выражение. Вадим невольно задумался, сколько ему может быть лет. Сорок? Нет, навряд ли. Тридцать? Тридцать пять? Всё-таки, для седины рановато. Вадим едва сдержал улыбку, подумав, не бывает ли у психолога с такой внешностью проблем, когда ему приходится консультировать женщин, жалующихся на отсутствие гармонии в браке.