Маре Кандре - Женщина и доктор Дрейф

(а сконцентрированная в этой душной комнатушке, она была почти невыносимо тягостной и глубокой).

Дрейф вздрогнул, а женщина медленно,

слово за словом,

несмотря на огромное внутреннее сопротивление,

выдавила из себя:

— Там пять мужиков.

Так-так, теперь у него не было никаких сомнений!

Этот случай несомненно следовало отнести к категории «половые посягательства»!

Явление, которое в трудах Попокоффа очень метко и необыкновенно выразительно было определено словом:

глупости!

Как хорошо, теперь Дрейф мог на некоторое время отложить ручку и, немного откинувшись назад,

подумать о другом, чтобы рассказ катился сам собой,

так как он не имел никакого значения,

а главное — его не надо было записывать,

ведь это же всего лишь фантазия!

Дело в том, что в Нендинге их научили, что любое утверждение о посягательствах со стороны одного, или нескольких мужчин, или со стороны всего мужского племени,

если даже оно относилось к детским или юношеским воспоминаниям и отошло в историю,

всегда, всегда,

без малейшего исключения,

следует рассматривать как результат подавленных извращенных желаний самой женщины

и что толковать его следует только как подавляемые желания и мечты.

И пока не найдено средство полностью удалить из тела женщины все, относящееся к полу, утверждения о посягательствах, которым женщины якобы подверглись, будут литься из глубин женщин неиссякаемым потоком,

мужчин будут обвинять то в одном, то в другом,

но они, психоаналитики, не должны поддаваться обману!

И профессор Попокофф доказал свой тезис на черной доске с помощью длинного ряда очень сложных расчетов,

и они были правильными,

ибо Дрейф много ночей не спал, считал,

и все действительно совпало,

до самой мельчайшей цифры!

Теперь Дрейф сидел откинувшись на стуле, позволив женщине бормотать свое:

— Я брожу тут, ни о чем не подозревая, собираю хворост, мелкие прутья и ветки.

Она, казалось, застыла, словно от холода,

вздрогнула и обхватила тело руками.

И в то время, как ее воздушная, почти несуществующая грудь девочки-подростка толчками входила в его сознание, взгляд Дрейфа неторопливо и как будто без всякой цели скользил по мебели в приемной…

По нескончаемым рядам запыленных книг…

— Вначале я изо всех сил сопротивляюсь,

дерусь, кричу, царапаюсь,

но хворост рассыпается, а звезды и луна светят очень ярко.

Над потертыми старыми кожаными креслами, где он обычно сидел по вечерам, потягивая яичный грог, и читал своего любимого «Короля Лира»…

— Но ничего не помогает, как я не пытаюсь сопротивляться,

потому что они смеются, стаскивают с меня одежду и валят на землю,

бьют меня головой о твердую, промерзшую землю…

Над слегка запотевшими в воображении стеклянными банками, особенно над той, с маткой…

— И вот один из них, доктор,

потное лицо, а рот открыт,

я вижу, что его передние зубы до корней стерлись от табака,

и когда он наваливается на меня своим огромным телом, у меня что-то ломается в затылке и меня парализует,

к неописуемой радости остальных…

Над каждой книжечкой,

над всеми свидетельствами в рамах,

над всеми надежными, уютными, привычными предметами,

над…

Внезапно его блуждающий взгляд остановился на чем-то, находящемся в другом конце комнаты.

На чем-то белом, зацепившемся в промежутке между двумя томами трудов профессора Попокоффа,

как раз над креслом для чтения.

Да, там виднелось что-то белое, слегка мерцающее,

а в середине этого белого находилось живое, мохнатое, пульсирующее ядро,

примерно как ядро анализа,

из которого выходят миллионы тонких сверкающих нитей,

подобно нитям, сплетенным…

Дрейф сидел, застыв.

Этого не могло быть.

Этого не ДОЛЖНО быть!

Он далеко перевесился через письменный стол и чуть не опрокинул чернильницу.

На его белом высоком лбу выступили мелкие бисеринки пота.

Ему хотелось убедить самого себя, что это не то, что он подозревает,

что все это — просто жуткий обман зрения, вызванный голодом, жаждой, усталостью и перенапряжением, чем угодно,

но теперь, когда он совершенно ясно разглядел эту тварь и ее отвратительное творение из переплетенных нитей,

большое, как хваталка для кастрюль у госпожи Накурс,

его обуял глубокий ужас, с которым невозможно было совладать.

Ибо если даже в те времена, когда Дрейф был знатоком насекомых, он что-нибудь и ненавидел, презирал и избегал как чумы, — боясь наткнуться в высокой траве, в кустах, в ветвях деревьях, —